Танечка Панкова вышла из подъезда, и ей на голову упала лошадь.

Лошадь была игрушечной, из пластмассы, а Танечке шел 79-й год. Так что лошадь и Танечка в итоге упали рядышком на ступеньках подъезда.

Когда в ОВД Хамовники поступила телефонограмма по поводу падающих на головы лошадей, дежурный долго вчитывался в информацию и говорил себе:

— Не спеши,… Юр, не спеши только! Тут какой-то подвох... — Юрий Гущин, старший лейтенант милиции, посмотрел в зарешеченное окно родного отделения и добавил: — Скоро полночь…. Выходит, Господи, лошади теперь летают?

И заснул прямо за столом.

Татьяну Андреевну положили в конце коридора травматологии, слева лежал без сознания сбитый старичок, кровать справа была пуста. Танечка блаженно улыбалась, глядя в потолок.

— Ничего! Ничего, — говорила она себе. — Ничего, ничего.… Я еще выздоровею.

И щечки ее зарозовели. Она заснула, свернувшись под байковым одеялом, и спокойно проспала всю ночь.

У нее не было ни копейки денег, и утром, когда она решила вернуться домой, то пошла пешком.…

— И пенсионное я забыла, — сказала контролеру, который не пустил ее в трамвай, Танечка.…

Так за неполных два часа добрела до своего дома и, набрав код, вошла в подъезд.

— Андреевна! — позвали ее сверху.

Танечка подняла голову:

— Здравствуйте, Натэла Константиновна.

— Ты извини — это мой внук лошадь уронил, ну, в смысле кинул, — сказала крупная бабушка в очках и при усах с бакенбардами.

— Пять лет — а уже творит насилие, — укорила соседку Панкова. — Воспитывать надо мальчика.

— Так воспитываем, — развела руками соседка. — Мы — его, а он — нас! Паршивец, — оглушительно добавила соседка.

А надо вам сказать, что Танечка всю жизнь посвятила педагогике и только какие-то три-четыре года вышла на пенсию.

Она поднялась в квартиру, открыла дверь и поставила чайник на газ.… Потом долго глядела на себя в трюмо и, чтобы не расстраиваться из-за бинтов на макушке, пошла в магазин.

Старший лейтенант Гущин на работе для понта курил «Мальборо», а когда его никто не видел — смолил «Беломор». Его очень взволновала и озаботила фамилия потерпевшей. «Панкова Татьяна Андреевна», — значилось в телефонограмме.

Так звали его любимую учительницу.

И после дежурства, сев в свою иномарку, покатил проведывать родную душу в 58-ю больницу.

— Старушка? — спросили старшего лейтенанта Гущина в коридоре. — А она ушла.

— Как ушла? — возмутился Юра. — Ей же на голову лошадь упала!

— Так что же? — не поняли его санитарки. — Молодой человек! — хором усовестили они его. — Это ж форменная ерунда… — лошадь!

— Да! — подтвердил возникший из перевязочной травматолог. — Вот если бы слон!

— Тогда — да! — согласились санитарки. — Если б слон — полный кирдык!

И Юра Гущин, оглядываясь на эскулапа, вышел на улицу.

Татьяна Андреевна почти дошла до магазина, ей осталось идти пол-улицы и свернуть за угол, как вдруг увидела — со стороны Заставы Ильича ей наперерез бегут два молодых человека, по виду — беспризорники.

Татьяна Андреевна посторонилась и встала за мусорный бак ближней помойки — у нее чуть-чуть кружилась голова.

Беспризорники, топоча, пробежали мимо, Панкова вздохнула и покачала головой в бинтах. Один из них потрошил на ходу сумку и, вытащив огромный лаковый кошелек, быстро сунул его себе в карман.

— Бляха-муха! — крикнул он, бросая сумку в мусорный бак, но промахнулся и попал в Танечку, чуть не сбив ее с ног.

Татьяна Андреевна отпрыгнула.

— Верченый, беги!

Мимо, кашляя и матерясь, пробежали два милиционера.

Панкова крикнула:

— Сумка! — и ногой подвинула ее от себя.

Сержант обернулся, буркнув:

— Отстань, бабка! — и бросился в ближайший двор. — Я наперерез!— крикнул он.

— Какой невежливый мальчишка! — вздохнула Татьяна Андреевна и трясущейся рукой подняла сумку, расшитую розовым бисером.

Через час вернулась домой, у нее все сильнее кружилась голова.

Сев у окна, Танечка накапала валидола на кусочек хлеба и решила получше рассмотреть свою находку. Вытащив из сумки большую кружевную шляпу и повертев ее в руках, отложила и стала рыться дальше.

У нее вдруг загорелись глаза — в сумке лежали серьги! Огромные перламутровые цветы с жемчужной каплей в розовой середине. Если бы у нее были проколоты уши — она всенепременно надела бы их. Но Танечка забыла проколоть уши еще в 32-м году, а в 41-м было не до ушей, а потом не нашлось денег на золотые серьги, а когда нашлось — Татьяна Андреевна была уже старая.

Она поцеловала чудесные серьги и, закрыв глаза, помечтала немного, вспомнив себя — молодую хохотушку...

В сумке еще что-то лежало, и Татьяна Андреевна извлекла и разложила на клеенке — паспорт…, билет… и маленький мобильный телефон в батистовом кошельке…

— Ой! Ой! — сказала она, прочитав данные паспорта.

На билете латинскими буквами было написано какое-то слово…. Татьяна Андреевна полезла за очками, но голова у нее закружилась, и она решила просто посидеть, пока кружение не оставит ее голову навсегда.

Старший лейтенант милиции Юрий Гущин вышел из городской больницы № 58 и остановился под козырьком. Начинался мелкий встречный дождь. Юрий Тимофеевич втянул голову в плечи и быстро пошел к машине. Сев в нее, он задумался.

Если бы речь шла о каком-то другом человеке, возможно, он не стал бы так волноваться, но Татьяна Андреевна Панкова, его первая учительница, значила для него столько же, сколько значит для каждого из нас родная мама.

История жизни Юры Гущина во втором классе начальной школы, когда он остался без родителей, могла бы прерваться или пойти совсем по другому сценарию.

Так уж вышло, что до своего совершеннолетия Юрий Тимофеевич Гущин проживал у Татьяны Андреевны, она его самолично проводила в армию, она же и встретила, купив ему новый синий костюм с «искрой». И у нее в квартире гуляли все его друзья на Юриной свадьбе пять лет назад.…

Юрий Тимофеевич тихо завел машину и поехал на улицу Дубовой Рощи, где проживала Панкова.… Юра опекал свою старенькую учительницу уже несколько лет — у нее были серьезные нелады с памятью.

Пятиэтажка с четырьмя подъездами, знакомая ему не по фотографиям. Даже запах в его бывшем подъезде остался прежний — пыль пополам с мелом. на четвертом этаже немного попахивало коноплей. Юрий Тимофеевич поморщился и взбежал на пятый. Шумно выдохнул — квартира была открыта! Его это обрадовало — значит, Татьяна Андреевна дома, а запираться она забывала. Перестав год назад бояться жизни.

— У меня глаза — как фонарики, — любила повторять Танечка на старости лет.

— И что? — ругал ее Юрий Тимофеевич. — Закрываться надо! Кругом маньяки, Андреевна!..

Но Татьяна Андреевна забывала и не такое, хоть тресни!

Юрий Тимофеевич тяжело вздохнул и толкнул дверь, она раскрылась внутрь, и он вошел в темный коридор.

Большая квартира с тенями на потолке и фотографиями ее любимых учеников на каждой стене. Юра подошел и отыскал себя на одной из них.

На него смотрел ушастый черно-белый Юра с белобрысым вихром— такой, каким ему не быть уже никогда. Рядом на траве лежал спущенный мяч, и тот пацан, каким он был, улыбался хитрой улыбкой, не разжимая губ.

— Как дурак, — хмыкнул Юрий Тимофеевич и почувствовал такой укол счастья, что его кинуло в озноб.

— Андреевна! — позвал он, хотя понял, едва вошел: в квартире никого нет. Тишина стояла вроде тихого дождя на улице, человек в квартире был один — он сам.

На столе лежала записка, написанная чудесным крупным почерком.…

«Мне нужно… вернуть Вайолет… билет и сумку, — прочитал Юрий Тимофеевич вслух. — Купить хлеба…. Заплатить за газ со светом…. Где ты, Юрик?.. У меня болит голова».…

Юрий Тимофеевич тяжело вздохнул и задумался.

Он так же молча и нахмурившись проверил кухню — газ, зашел в ванную — вода не лилась, электроприборы в двух Танечкиных проходных комнатах не были включены в розетки. Юра закрыл шпингалеты на окнах и вышел на лестничную площадку.

Закрыв ключом с гвоздя Танечкину дверь, Юрий Тимофеевич стремительно стал решать, с чего начинать поиски.… Повернулся и вздрогнул — с лестницы на него пристально смотрела незнакомая толстая бабушка. «Наверное, поменялась с кем-нибудь», — подумал Юра и сделал шаг к ней, доставая из цивильного костюма удостоверение.

— Вы видели ее после больницы? — спросил, забирая удостоверение, Гущин и быстро добавил: — И что она сказала?.. Как она себя вела?

— Как обычно, вот только... — дотошная бабушка помялась.

— Что?! — быстро спросил Юрий Тимофеевич.

— Есть нужно часто и помногу, сказала она, — выпалила соседка и запнулась, видимо, не решаясь повторять все, что Татьяна Андреевна сегодня наговорила ей.

Гущин усмехнулся:

— На нее не похоже. — он представил субтильную Панкову. — И это все?

— Замуж надо выходить не меньше десяти раз! — бабушка удивленно развела руками. — Да-а-а!!! Так и сказала…...

— Да не могла она такого произнести! — засмеялся Гущин. — Она и замужем ни разу не была!

— Но самое главное — не умирать! — не слушая старшего лейтенанта, закончила бабушка и рубанула воздух рукой.

— Мудрая! — согласился Гущин.

— С ума сошла! — шепотом сказала соседка. — Как же не умирать-то? Хочешь не хочешь, а сами понимаете…, — тихо закончила она.

— Понимаю, — вздохнул Юрий Тимофеевич, спускаясь с ней на третий этаж.

На Гущина с пола пристально глянул пятилетний карапуз в усах из варенья, когда его пригласили зайти в квартиру посмотреть на лошадь. Сзади на ковре стояла та самая серая лошадь в яблоках — взнузданная и в седле.

Старший лейтенант взял ее в руки и приподнял.

— Килограмма три с половиной? — взвесил он лошадь.

— Отда-а-ай-й-й!!! — прыгнув Гущину на правый ботинок, завопил карапуз.

— Шалва, ты дядиной ножке бо-бо сделаешь! — басом усовестила карапуза бабушка.

— Ничего, дяде почти не бо-бо. — Юрию Тимофеевичу пришлось вернуть лошадь.

— Я знаю ее только с хорошей стороны, — провожая лейтенанта, сказала соседка. — Славная была старушка.

— То есть как?.. — насторожился старший лейтенант.

— Была и есть! — торжественно поправилась соседка и поспешила закрыть за ним дверь. — Но сами знаете, какое у нас движение на перекрестке! — высунулась через секунду она.

Гущин спустился на первый этаж, постоял и вышел на улицу — в кармане его лежал ключ от квартиры любимой учительницы. Сам Юрий Тимофеевич жил на соседней улице. Также запасные ключи были у подружки Панковой на втором этаже, которая двери своей квартиры не открыла, как долго ей Юра ни звонил. Даже постучал с минуту — та плохо слышала.

Никого дома не было. Или же — глухая старушка крепко-накрепко спала. Одно из двух.

Когда инспектор Гущин листал сводки происшествий, вернувшись в кабинет, который он делил с тремя инспекторами…,… Татьяна Андреевна в своем сером плаще стояла у стойки вылета аэропорта Шереметьево и вглядывалась в толпу пассажиров; она все узнала про самолет в Голландию — он вылетал ровно через 1 час 45 минут.

— Не все так плохо, — твердила про себя она, устав уже стоять в центре зала. — Если бы не сумка — я бы никогда не увидела аэропорт. А тут красиво…...

Татьяна Андреевна стояла, разглядывая людей, и ждала. Она держала пушистую сумку так, чтобы ее сразу увидела растеряша из Амстердама.

На Панкову никто не обращал внимания.

Огромный пассажиропоток в тот день захлестнул аэровокзал Шереметьево.

Через час Танечка заволновалась по-настоящему — что сумка, подумала она? И вытряхнув из нее шляпу — надела на себя, а через десять минут вытащила чудесные серьги, оказавшиеся вообще-то клипсами, и надела их также, прищемив непривычные к подобной красоте уши, а паспорт и билет взяла в руку и помахала ими.

И тут к ней подошли двое.

— Пройдемте с нами, мадам, — взглянув на билет, сказал высокий, конопатый блондин со значком на левой стороне синей форменной куртки. «СЕКЬЮРИТИ», — прочитала Татьяна Андреевна пересохшими губами. И голова у нее закружилась…

Ее взяли под руки и повели, Танечка шла, оступаясь.… Она ни слова не понимала — сперва один, потом второй вежливо наклонялись и что-то выспрашивали, потом девушка в форменной синей блузке принесла ей сок.

Татьяна Андреевна не сделала ни глотка, только загадочно улыбалась — у нее страшно болела голова, и вместе с толпой бело-розовых туристов она оказалась на борту лайнера. Никто не заметил ее старого серого плаща в той пушистой ватаге западноевропейских стариков. Танечка села на место у окна и, пригубив шампанского, посмотрела по сторонам.

Ей вдруг стало интересно. Ей давно не было так интересно, как сейчас, и она захохотала. Не очень громко, но весело!

— Веселая фрау, — сказал стюард, забирая пустой бокал.

Самолет уже взлетел, а Танечка все хохотала, кто-то тоже начал улыбаться, а кто-то обиделся, но все это было уже неважно.

Причем — навсегда.

Танечка Панкова вдруг поняла, что живет.

— Не будите меня, — попросила она седого немца, вспомнив фразу из учебника.

— О, фрау! — развел руками герр, показывая белоснежную челюсть с не помещающимся во рту языком. — Я-а! Я-а!..

— Ты! Ты! — передразнила его Танечка заплетающимся языком.

Шампанское оказалось необычайно крепким с непривычки, и сон не заставил себя ждать!

— Как же я в Амстердаме с амстердамцами говорить-то буду? — проснувшись, задала себе вопрос Татьяна Андреевна и, отстегнув ремень безопасности, пошла в туалет.

Ножки бежали сами, «как на пружинках», самолет ей нравился…. Такой она была всю свою жизнь — за это ее и любили ученики.

— Кола? Бренди? Сок? — спросил ее прежний стюард по возвращении.

— Мне бы шампанского, — разгулялась Танечка под восхищенные взгляды немца. И снова заснула!.. И спала бы долго. Не меньше часа, но самолет делал круг, подлетая к Амстердаму, и в сумке, кинутой в ногах, вдруг послышалась музыка….

Она не вняла настоятельным просьбам стюарда еще в Москве отключить сотовую связь и просто забыла про чужой телефон в сумке.

Когда Татьяна Андреевна взяла запевшую «Моцартом» трубку, то сначала не разобралась, о чем говорит голос из нее, … но на десятом слове вдруг начала различать смысл сказанного:

— Мама! Мама! Не молчи только, — послышался мужской голос, и Танечка поняла: с ней говорит ее сын. — Клаус Иосиф! — первым делом представился он. Какой сын?.. Танечка ни разу так и не взяла на себя ответственности хоть кого-нибудь родить.

— Ты не мой сын! — хотела признаться Танечка, но на всякий случай отозвалась:

— Что, мальчик мой?

— Ма, я жду на выходе пять-дэ!

………………………………………………………………………………………………

Татьяна Андреевна и не заметила, как после удара лошади по голове вдруг заговорила на трех языках. Причем бегло!

И в этой истории — это еще не самое удивительное.

«5-d» — висела в самом центре зала красно-белая пятерня с цифрой! Татьяна Андреевна, как сомнамбула, потопталась, глядя по сторонам; и, зевнув, ступила на движущуюся дорожку. Ее слегка занесло с непривычки, но она устояла на ногах.…

— Молодец, Танька! — сказал ей вслед немец-сосед.

Вот и желтый сыновний автомобиль с наваленными на переднем сиденье журналами.…

— Щас, ма, — подпрыгнул и чмокнул Татьяну Андреевну прямо в шляпу сын. И кинул журналы на заднее сиденье. — Ма, после Москвы ты стала выше?! Ешь, ма! — и вручил ей пакет.

— Ма, а где багаж? — Клаус Иосиф огляделся, Танечка пожала плечами и показала сумку, потом, подумав, протянула ему.

— А кофр? — Клаус Иосиф занервничал.

— Какой? — набив рот пончиками, устало спросила Танечка по-русски.

— Мама, тебя опять обокрали! — засмеялся сын, и Танечка не стала рассказывать правды, разглядывая из-под шляпы родного сына.

«Нежадный», — про себя вздохнула она, панически боясь скупых и лапидарных, и еще Танечка, когда прошли ее дни и наступили вечера, боялась, что к ней станут относиться как к старой рухляди.

Очень боялась.

И еще она поразилась — ее сын был похож на пригожего молочного поросенка под хреном. В хорошем смысле. Цветущий поросенок лет пятидесяти, только петрушки с укропом не хватало в зубах. Красоту дополняли очки с зеркальными стеклами и гребень в длинных волосах...

«Может, и правда это мой сын, а я просто запамятовала? А что — вполне вероятно!» — подумала Татьяна Андреевна. Не забывайте, ей шел все-таки 79-й год. И продолжила набивать рот пончиками. И потом нисколько не пожалела, что промолчала.

Промолчать иногда — колоссальный талант.

«Сын» тараторил до их дома без умолку, правда, несколько раз протирал глаза под очками — видимо, напрочь не узнавая родную мать под знакомой шляпой из брюссельских кружев. Сын был Танечке по плечо, и она его немедленно полюбила. как самого родного — поняла Татьяна Андреевна, сквозь кружение в собственной голове разглядывая Клауса.

К вечеру Гущин снова зашел на квартиру к Панковой, но дверь была на замке, а его записка по-прежнему болталась на ручке, шевелясь от ветра из раскрытого окна. Он медленно вышел на улицу...

— Здравствуйте-здравствуйте!..

— Здоровьица вам! Здоровьица!

— Настроеньица!..

Старший лейтенант Гущин поднял глаза. Перед подъездом раскланивались две бабки.

— Многоуважаемые гражданки, вы Андреевну не видели сегодня?

— Ни сегодня! — подскочила первая бабка.

— Ни вчера!… — притопнула вторая.

— Ни позавчера!

— Ни того дня…

— Ладно, дамы! — Гущин устал слушать и откланялся.

Куда могла пропасть 79-летняя бабушка, если из больницы она таки вернулась домой? Сама, на своих ногах, и вышла оплачивать коммунальные услуги. Не дошла до сберкассы — проверил Юрий Тимофеевич, и в булочной на углу ее не видели — обстоятельно вспоминала и не вспомнила Панковой контролер-кассир той самой кондитерской. Оставалась — Вайолет, которой она собиралась вернуть сумку, билет и паспорт….

— Вайолет — винегрет, — шел, повторяя, Юрий Тимофеевич. — Имя какое-то не татарское.

Может — Виолетта?

«Коза старая — чего ты ищешь — упала на улице — оттуда в морг — никто и не хватится... Задала мне работу!» — шел и утюжил про себя любимую учительницу старший лейтенант.

Кровать, на которой спала этой ночью Танечка, была раза в четыре больше ее собственной. Танечка даже заблудилась в ней, когда захотела в туалет. Едва сползла с нее и уже бегом помчалась — и успела!

Утром она прихорошилась перед зеркалом, надела кружевную шляпу и вышла из комнаты.

Дом, в который она попала, был исключительно неплох, в нем даже пахло, как в бору, фиалками. Танечка шла по мягким ступеням лестницы на первый этаж и напевала….

«Серьга в правом ухе — гей, а у него — в левом! Не гей!» — думала Танечка, разглядывая складного и незнакомого мужчину на кухне. Тот варил кофе и курил. Танечка кашлянула — он обернулся, вытаращил глаза и пролил кофе на плиту...

И утром состоялся их первый несладкий и решающий разговор (вчерашний не считается):

— Ма, ты не похожа на себя... Ты много там пила, мама? — наливая в две стеклянные чашки остатки кофе, спросил мужчина и, не скрывая отвращения, посмотрел на нее. Потом достал очки и надел их.

— Где? — покраснела Танечка.

— В России, — докурил марихуану мужчина, похожий на пригожего молочного поросенка. — У тебя и голос изменился, и цвет глаз, — добавил он.

— Разве? Ты кто? — удивилась Танечка, к утру напрочь забыв, что она теперь не одна.

— Не шути так, ма! Я Иосиф,… твой сын! — строго поправил ее Клаус Иосиф. — Ты пойдешь сегодня в магазин?

— За хлебом? — спросила Танечка, принимая из его рук чашечку кофе.

— В наш, ма! — сын пристальней взглянул на Танечку. — У нас два магазина: шляп — внизу и брюссельские кружева — на углу Мармеладной площади.

— Правда? — испугалась Танечка, расплескав кофе.

— Мама! — строго повторил сын. — Не шути так! Ты в какой сегодня?

— Я — в кружева, — сказала Танечка, подумав. — А зачем мне туда идти, сынок?

— Посидишь за компьютером.

— А, ну конечно, — согласилась Танечка и пошла за угол. Там действительно весь в кружевах утопал маленький магазинчик с продавщицей внутри.

— Хелло, Вайолет! — сказала ей девочка с распущенными волосами и встала.

Танечка села на ее место и огляделась.… В магазин зашли две покупательницы, продавщица кинулась к ним.

Татьяна Андреевна сфокусировала свой взгляд на мониторе. И сама не заметила, как продолжила начатый «пасьянс».

Вечером состоялся второй решающий разговор.

Он вошел в дом и первым делом закурил — вчера должна была прилететь из России его мать, и он встретил ее, но…...

Мать была не похожа на саму себя!.. Когда Клаус Иосиф снимал зеркальные очки — перед ним стояла какая-то странная старуха с грустными глазами.… Он их быстренько надевал, и в дыму — она снова становилась похожа на его мать….

Танечка, напевая, вошла с улицы в дом и снова наткнулась — сначала на дым, потом на подозрительный взгляд. И машинально сняла шляпу.

— Мамочка! — увидев бинты на ее голове, ужаснулся Клаус Иосиф.— А платье?.. И туфли? Что с тобой случилось в России?..

Танечка наклонила голову и посмотрела на свое платье. Когда-то оно обтягивало ее фигуру и сидело на ней, как перчатка на красивой руке, но сейчас висело ночным вискозным балахоном.

— Не помню, — честно сказала она, повторив интонацию заядлого второгодника, и вдруг обратила внимание на свои сбитые ботинки и спущенные чулки, в которых угодила в больницу еще позавчера!

— Я ж забыла переодеться! — потеряла дар речи всегда аккуратная по части костюма Танечка.

— Ма, ну почему ты не оденешься в свои вещи? — у Иосифа выступили от дыма слезы, он снял очки и обнял ее, как большую костлявую пушинку. — Мамочка, что там произошло? Скажи мне!..

— Там многое произошло, — сказала Танечка и осеклась. И слава богу, что промолчала.

Поношенное Танечкино облачение жалко скукожилось на полу.

Танечка надела на себя «мокрый» шелк цвета «электрик», взглянула в зеркало.

— Ну почему это платье появилось у меня только в 78 с половиной лет? — спросила Танечка шепотом.

— Оно могло не появиться вообще! — раздался голос из-за спины.

Татьяна Андреевна оглянулась и погрозила пальцем.

Говорил Клаус Иосиф семейному коту, когда тот злился на сухую еду в миске. И так каждое утро. Татьяна Андреевна даже начала к этому привыкать.

«Сколько я здесь? Да почти уж неделю!» — прикидывала Танечка. Голова у нее прошла и не кружилась, и она соорудила на ней с одной стороны кудри, а с другой оставила гладкие волосы.

«Когда же он поймет, что я ему не мать?» — каждый день вглядывалась она в сына, а Клаус Иосиф на нее больше не смотрел, а если поглядывал иногда — то мельком, кивая и шмыгая носом.

«Признал, выходит, меня за мать свою!» — решила Танечка, откликаясь на «Вайолет».

Танечка теперь каждый день меняла наряды — их оказалось полным-полно в огромной комнате, вход в которую она случайно обнаружила, когда искала выход на улицу. Сегодня на ней была юбка «мумба-юмба» из сиреневых шифоновых листьев и белая кофта, которую она сначала приняла за парашют.

«Ну и фифа эта Вайолет! — с уважением подумала Татьяна Андреевна о настоящей владелице всего этого богатства. — Фифа-Фифочка!»

Она сидела в лавке на углу площади Мармелад.

Задремав, она не заметила, как в помещение зашел незнакомец и долго глядел на кружево, за которым сидела Танечка.

А когда проснулась, то пожала плечами и улыбнулась ему.

«Какой-то грустноватый человек, — подумала она. — Интересно, он на меня смотрел или на “мумбу-юмбу” на мне?» — Татьяна Андреевна потрогала юбку и огляделась.

— А кто это был? — шепотом спросила она у продавщицы.

— Господин Ольсен, — улыбнулась та.

И Танечка решила дальше не спрашивать. Неудобно.

Соблазн денег.… У Танечки никогда не было столько денег, сколько она теперь ежедневно несла в конце дня домой в розовой сумке, чтобы положить их на счет в банке.

«Я просто опоздала в эту лавку лет на шестьдесят», — подумала она и тут увидела его — кто заходил сегодня и смотрел на нее сквозь тюль.

Он был, как и Танечка, седой и очень высокий.

Он прошел мимо, и она остановилась.

«Счастье догоняет меня», — подумала Танечка и пошла потише.

Но и в этот раз счастье снова прошло мимо нее.

«Ну почему? — подумала Танечка. — Значит, это снова — чужое счастье, которое я приняла за свое? А когда же придет мое счастье? — посмотрела по сторонам и в небо без дна Танечка. — Оно придет, а меня уже не будет на земле? Я ж не вечная, Господи!»

На небе, не поверите, случился страшный переполох. Шум, пух, перья!..

Вызвали дежурного по розливу счастья и так пропесочили!.. Он потом два дня сидеть не мог и, разозлившись — а ангелы ведь тоже буйствуют,— вылил на Танечку целую канистру счастья, предназначавшуюся для миллионеров и их любовниц.

Татьяна Андреевна как раз спала и проснулась совершенно мокрая — и очень расстроилась, не понимая, что это она, оказывается, в счастье лежит.

Когда и через неделю Татьяна Андреевна Панкова не вернулась в свою квартиру, Юра испугался уже всерьез.

Он разгладил записку, которую оставил в прошлый раз, и снова прочел, потом смял и положил в карман.

«Танечка, ключи у меня. Юра».

И стал обзванивать всех своих одноклассников, кто так или иначе принимал участие в жизни состарившейся классной руководительницы.… Танечка была такая училка, что ее любил не он один, и значит, надежда найти ее живой все еще имелась. Ведь все мы живем, держась за чью-то ниточку любви.

Гущин семь раз повторил, как и когда она оставила квартиру, как он вошел туда и обнаружил записку про даму с сумкой из Амстердама и что она отправилась куда-то искать ее.…

— На нее это похоже! Танька — она такая, — повторяли бывшие ученики, уже пожившие люди. — Очепятка наша.

Это было прозвище.

— Как же мы без Таньки теперь? — спрашивали они Гущина.

— Не знаю, — семь раз повторил он.

— Вот ведь, казалось бы...… а без нее словно улетело что-то из жизни раз и навсегда.

Они сидели на кухне у Панковой — семь ее любимых учеников и ученица.

— Она мне сказала — нет человека лучше тебя! И я поднялся.

— Она отмыла меня, я жил у нее полгода, — сказал бывший бомж, а теперь районный депутат.

Собрались все, кто ее любил и кому она протянула руку помощи в самый сложный момент их жизни. И стали искать увесистые основания четырехдневного отсутствия Панковой Татьяны Андреевны.

— Где же ее искать?! Ты все морги обзвонил? — поочередно спрашивали они Гущина.

Тот устал кивать.

— Ее нет, — сказала мулатка, почти негритянка, только светленькая.

— А ведь ее могли убить, — сказали сразу двое.

К ним повернулись.

— За что?

— Из-за двухкомнатной квартиры, к примеру, — ответил за них районный депутат.

— Да ее никто не занял и не претендует даже, я проверял уже, — сказал Гущин. — А что вы на меня все смотрите? На меня, что ли, думаете?

— Нет, Юра не мог, он бы нам тогда не позвонил, — снова сказал за всех районный депутат.

Юрий Тимофеевич покраснел от обиды:

— Вы что?!

— Мы же не ругаться сюда пришли, — примирительно сказал самый богатый из них — губернатор. — Давайте думать, где, кроме как в морге, может быть Танечка.

— В какой-нибудь больнице, — сказала актриса. — Ты проверял?

— Да, — сказал Юра.

— У своей подруги или друга, — подал голос водитель губернатора.

— Нет, — помотали головой районный депутат и актриса. — Она очень не любила кому-то докучать!

— А если ее с улицы забрали, как потерявшую память, и засунули в какую-нибудь ночлежку? — предположил самый маленький из них и добавил: — Я жил у Татьяны Андреевны, пока разводился.

— Нет, вряд ли, — сказал Юра. — Старух в ночлежки не берут. А беспамятных — тем более.

Они снова замолчали, разглядывая желтые фотографии на стенах, а потом и друг друга. И было видно — им жаль, что уже никогда они не будут детьми.

— Чем хуже почерк, тем талантливее человек — так говорила Татьяна Андреевна, — сказал губернатор. Очень веско сказал!

Бывшему бомжу стало смешно.

— На меня напали в девятом классе — она защитила меня. Помните? — спросила мулатка.

— Она любила всех нас одинаково, — сказали в два голоса те, кто до этого молчал. — Мы теперь такие успешные, а она пропала….

— Меня дома так не любили, как любила она, — хрипло сказал губернатор и покраснел.

— Я у нее прятался от двух своих бывших жен! — тяжело вздохнул самый маленький. — Еле ноги унес!

— И я у нее жил.

— И я у нее жила.

— И я тоже полгода.

— Мне ее хочется поцеловать — и всегда хотелось, — призналась бывшая ученица, а ныне актриса.

— И мне!

— А я всегда целовал ее… в щеку, — похвастался самый маленький.

— Она стала такой красавицей, когда постарела, — сказали сразу пять человек. — Наша Танечка Андреевна.

— Она так любила нас.

— За что-то…...

Юра стоял у окна и смотрел, как отъезжают «Порш» губернатора, «Мицубиси-Харизма» актрисы, «Хонда-Аккорд» районного депутата. В сторону соседнего дома побежал по лужам самый маленький из них….

— Юр, только ты ее можешь найти, — на прощание сказал ему каждый из семи. — Удачи, Юр.

— Только я?

Гущин оглядел стены квартиры и, сев на табуретку в темной кухне, задумался. Время уходило — искать надо было быстрее.

Всю неделю она грезила о необычном джентльмене, но он не приходил больше.

«Мне вас хочется поцеловать, скажет он, — мечтала Танечка. — А я ему отвечу: а мне — вас!..»

И так всю неделю.

Вот и сегодня она резво шла по площади Мармелад, продолжая грезить, был вечер, на ней — красивое платье, в сумке, как всегда, лежали деньги — выручка за день, и не заметила, как очутилась на асфальте! Кто-то толкнул Татьяну Андреевну, да так, что она пролетела метра полтора и шмякнулась на музыканта из уличной группы, которая работала на краю площади целыми днями, веселя публику….

— Мадам, у вас вырвали сумку, — поднял и отряхнул ее от пыли помятый ею музыкант. — Вы меня раздавили, мадам.

Танечка извинилась и, потирая ушибленный бок, огляделась и пошла в полицию.

«А в полицию-то мне и нельзя!» — вспомнила Татьяна Андреевна, уже зайдя в комиссариат.

— А где тут выход?

Повернулась и с облегчением вышла. Очень медленно дошла до своего дома….

«Это не мой дом», — отметила она.…

И вошла.…

На пороге ее встретил… Клаус Иосиф.

— Мам, почему ты больше не говоришь мне?.. — начал он.

— О чем? — быстро спросила Танечка.

— Чтоб я женился, ма...

Танечка встряхнула головой и вспомнила, что она теперь вообще-то мать.

— «Продли свой род», — долдонила ты мне до поездки в Россию, — с любопытством взглянул на нее ее пожилой мальчик. — «Продли свой род!» — ты говорила так, мам!..

— Да-а-а? — удивилась Танечка, она ничего такого не помнила….

Клаус Иосиф без улыбки продолжал глядеть, и Танечка откашлялась.

— Продли ж его! — наконец сказала Танечка и снова повторила: — Продли наш род, сынок.

— Хорошо, я продлю его, мама, — услышав знакомый пароль, засмеялся сын. — Ну что ты стоишь? Входи.

— А меня ограбили! — переобувшись, буркнула она, ожидая, когда ее будут ругать, и втянула голову в плечи.

— Тебя постоянно грабят, мам! Ты что, забыла? — чмокнул ее в шляпу Иосиф.

— Да-а-а? — обрадовалась Танечка.

— Будешь ужинать? — уже из кухни крикнул сын.

— Конечно! Приготовь маме рыбу в молодом вине, — откликнулась Татьяна Андреевна и добавила: — Выпьем по чуть-чуть, Иоська?

— Да, мама. — Клаус Иосиф надел фартук в кружевах и засунул голову сперва в холодильник, потом в духовку.

Инспектор Гущин листал ориентировки и телефонограммы за две прошедшие недели — может быть, он что-то пропустил, не заметил и след его любимой учительницы — здесь, на столе дежурного ОВД?

Он прочитал распечатки происшествий двух вчерашних дней и отложил их — ничего похожего на исчезновение Татьяны Андреевны снова не было, а то, что нашел раньше, он уже проверил. Юрий Тимофеевич за две недели после исчезновения Панковой даже поседел….

За окном начинался дождь, грохотнул где-то в стороне слабый гром.…

Юрий Тимофеевич залез в базу данных компьютера.

— Так-так-та-а-ак! — через час вскрикнул он. — Вот оно!

«Найдена гражданка ориентировочно 80 лет, без документов, которая до сих пор не пришла в себя и лежит в коридоре больницы № 58. Одета: розовые брюки, длинный свитер из серебристого кашемира. Во рту искусственные зубы стоимостью $ 20 000. Прическа — наращенные розовые локоны средней длины».

— Наши гражданки так не одеваются, — вздохнул Юрий Тимофеевич и окончательно понял: вот оно, точнее — она!

И позвонил в отделение, на территории которого вышеозначенная гражданка была обнаружена.

— Юрик?

— Это я.

То, что он узнал дальше, можно описать в двух словах так.

Действительно неподалеку от улицы Застава Ильича две недели назад за мусорными баками была обнаружена подозрительно нарядная для своего возраста гражданка — на вид ей было не меньше девяноста лет, но после того, как ее отмыли от очисток, оказалось, что выглядит она лет на восемьдесят.…

Ее отвезли в больницу, где она, не приходя в сознание, произнесла целую речь на иностранном языке, которую долго слушала одна санитарка.…

— Ты подойди к ней, ее зовут тетя Шура, — посоветовал Юрию Тимофеевичу знакомый оперативный сотрудник из соседнего отделения. — Редкой души санитарочка, особенно если с утра к ней подойдешь.

— Любит хлебнуть? — догадался Гущин.

— Больше жизни.

Так Юрий Гущин снова посетил городскую больницу № 58.

Тетю Шуру он узнал сразу — по необычайно добрым и душевным глазам и нетвердой походке. Она как раз выносила мусор в огромном мешке из отделения травматологии. Когда Юрий Тимофеевич помог ей дотащить мешок до бака на улице, тетя Шура сразу решила помочь ему во что бы то ни стало и открыла рот:

— Ее зовут Виолетта, а совсем даже не Татьяна! — выложила она главный козырь. — Зря ты сюда пришел! Это не она.

Больница № 58 была переполнена — люди лежали в коридорах. За ширмой у окна действительно покоилась похожая по описанию гражданка — правда, уже переодетая в безразмерную застиранную ночную рубашку, но локоны действительно были ярко-розовыми. На первый взгляд она спала, причем с характерным мужским храпом.

Юрий Тимофеевич просидел у кровати полдня, но так ничего и не выяснил — дама так и не пришла в себя, и в карманах одежды, которая по описи хранилась на складе, не было ничего, кроме растаявшей карамели и мелких денег — тринадцать с чем-то евро. По истории болезни женщина проходила как неизвестная.

— К ней никто не приходит, только я и ухаживаю.… Правда, симпатичная? — тетя Шура прикрыла ногу Виолетты байковым одеялом.

— Ничего, — согласился Гущин. — А какие у нее травмы?

— Это к лечащему врачу, — скромно потупилась тетя Шура. — У нас железная субординация. — и, покачиваясь, пошла в сторону туалета.

Лечащий врач по памяти перечислил Гущину все травмы неизвестной: сотрясение мозга, ушиб лица, ссадины на руках и мягких тканях ног….

— Скорее всего, ее ограбили, — предположил он. — Предварительно стукнув по затылку. И не только, — добавил он.

— Почему она в коме? — полюбопытствовал Юрий Тимофеевич.

— Не выводится, — вздохнул врач. — Особенности старческого организма.… Хотя дышит сама, и сердцебиение нормализовалось уже через сутки после поступления.

— Понятно, но ее показания могут пролить свет на исчезновение одной очень славной старушки, — вздохнул старший лейтенант Гущин.

— Поставьте свечку, — посоветовал врач. — Ее выздоровлением уже ведают там, — он кивнул на потолок, — а не здесь.

Юрий Тимофеевич вышел из отделения и взглянул в небо — начинался ливень. Юрий Тимофеевич быстро пошел к своей иномарке и уже через пару минут ехал в сторону ближайшего храма.

Ночь в больнице….

Тетя Шура укладывалась спать — сегодня она домой решила не ходить по сугубо личным причинам. У нее нестерпимо болела голова.

Умывшись, она прошлась по коридору мимо нескольких не поместившихся в палаты больных и завернула к ширме.

— Виолетта? — строго спросила она, увидев пятно под разметавшейся больной. — Опять ты описалась? Не ешь, не пьешь, а хулиганишь! На-ка, посмотри на себя! — и, вытащив из кармана зеркало, поднесла его к лицу коматозной старушки. — И не стыдно?

Тетю Шуру накренило над кроватью больной, и, не удержав зеркальце в руках, она его выронила!

— Ай!.. — тихо пискнула коматозница.…

— Виолетта! — басисто удивилась тетя Шура.

— А-а-а-аааа!!! — закричали обе старухи, встретившись взглядом.

Врач такому чуду не удивился — он лишь нашел пульс старой дамы, сосчитал его и, велев дать старушке попить, закрылся в ординаторской.

— Что это за страна такая? — попив воды из-под крана из тети-Шуриных рук, спросила Вайолет.

— Россия-матушка! — зевнула санитарка. — Писать теперь в туалет ходи. А то у меня рука тяжелая, — предупредила она.

А утром Гущину позвонили.

— Кто? — спросил он дежурного.

— Александра Севастьяновна Суворова, — в недоумении повторил дежурный.

— А чего ей? — у Юрия Тимофеевича с утра был полный завал.

— Сам выясняй, — возмутился дежурный.

— Да? И что? Здравствуйте, тетя Шура! — облегченно вздохнул Юрий Тимофеевич.

— Я послала ее к тебе.

— Кого?

— Ну, Виолетту, — медленно сказала тетя Шура. — А что?

— Какую?! — у Юрия Тимофеевича выступил пот на лбу.

— Ту, Виолетту, из-за ширмы, — еще неспешнее произнесла тетя Шура. — А что?

— Тетя Шура, а она пришла в себя?

— Неделю назад.

— А что же вы мне раньше не позвонили?!

— Забыла, — сказала тетя Шура. — Думаешь, у меня всех дел — только тебе звонить?

— А когда вы ее послали?

— Час назад, — сказала Александра Севастьяновна Суворова и повесила трубку.

Юрий Тимофеевич выглянул в окно — к отделению быстро шла женщина в розовых мятых брюках и белом свитере.

«А походка двадцатилетней», — недоуменно подумал старший лейтенант, едва взглянув на очень усталое лицо.

— Татьяна Андреевна? — высунулся в окно и крикнул Юра Гущин. Хотя, конечно, это была не Татьяна Андреевна.

Женщина вздрогнула и нашла его сердитыми глазами.

— Меня зовут Вайолет, — усаживаясь напротив Юрия Тимофеевича, почти без акцента выговорила она. — Я потеряла сумку с паспортом. Уже не помню как. Я помню, как сперва упала на капот, потом влетела в лобовое стекло….

— Вы попали под машину?

— Вроде да, — и недоверчиво посмотрела на него. — Нашли за мусорными баками?.. Меня?.. Нет! — твердо сказала она и повторила: — Нет.

Оказалось — она иностранка, Вайолет Грюнгрум, гражданка Голландии.

Юрий Тимофеевич Гущин и Вайолет Грюнгрум посмотрели друг на друга и поняли, что нашли друг друга!

— Звонить в посольство?

— Да.

— Вы улетели на родину три недели назад, — через пять минут положил трубку Юрий Тимофеевич.

— Я?

— Ну не я же, — фыркнул Юрий Тимофеевич.

Уже вторую неделю Танечка грезила... Каждая женщина грезит о ком-нибудь. Она подняла глаза — на нее тоскливо смотрел ее мальчик.

— Сегодня зайдет Пенелопа, — сказал Клаус Иосиф и поморщился.

Танечка поджала губы:

— А кто это?

— Ну-у, это моя сердечная боль, — покраснел сын.

— А раньше не мог предупредить? — сварливо поинтересовалась Танечка — ведь мамой быть очень занятно.

— Вот так ты всегда, ма! — поморщился Клаус Иосиф и махнул рукой.

— Да приводи хоть пять Пенелоп! — разрешила Танечка и улыбнулась.

— Я перестаю узнавать тебя, ма, — обрадовался Иосиф.

— Иосиф! Два магазина и эта квартира — вся наша собственность? Так? — строго спросила сына Танечка.

Сын удивленно взглянул на мать.

— Я снова перестаю узнавать тебя, ма, — сказал и надолго замолчал он. — Ты опять закончила принимать витамины?

Танечка про себя фыркнула и повторила вопрос:

— Я вчера зашла в шляпный магазин дважды — утром и в обед, там был один лишь продавец. А где же был ты все это время, сынок?

— В баре.

— Ты пил, сынок? — округлила глаза Танечка на пивной живот, удивляясь, зачем она завела этот разговор. Наверное, ей просто захотелось отвлечься от своих несбыточных грез.

— В нашем баре….

— В нашем?!

— Я работал в нашем баре «Токийская лошадь», — сказал сын, все подозрительнее поглядывая на мать. — Что с тобой, ма?

— Я пойду туда, поработаю, — объявила Танечка уже на пороге. — Завтра.

— А сегодня не хочешь? — подал ей руку Иосиф. — Я тебя отвезу!

— Ма, не позорь меня больше, — когда на следующее утро Танечка проснулась и спустилась пить кофе, сказал ей сын.

— А что, сынок? — спросила Танечка, которая ничего про вчерашний день не помнила.

Клаус Иосиф положил рядом с ее чашкой пакет с витаминами и покачал головой.

— Ты вчера набухалась, ма, — наконец сказал он. — И отплясывала, как матрос! — Клаус Иосиф поморщился. — Раньше ты пила тихо, ма.

— Я? Пила тихо? — покраснела Татьяна Андреевна. — Когда я пила тихо?

— До России, мам. — Клаус говорил, не снимая зеркальных очков, и вдруг снял их. — Видеть тебя не могу! — и вышел из кухни. — Ты разочаровала нас! Меня и Пенелопу! Зачем ты пела там, ма-ма?!

— Какая еще Пенелопа?.. Я — пела?! — проворчала Танечка, разглядывая незнакомую кухню. — Где я, собственно?.. Сынок!

И вышла на улицу.

«Этот волшебный город Амстердам», — прогудела ей шарманка на углу, и Танечка кое-что вспомнила. Но не все.

Мимо магазина шляп медленно прошел седой господин Ольсен.

— А где ваша мама? — с улыбкой спросил он.

— Наелась клонированных помидоров и сидит отдыхает, — сказал Клаус Иосиф и снова прикрыл покрасневшие глаза очками.… Рыжая Пенелопа в огромных веснушках только что объявила ему, что с такой свекровью ей ввек не ужиться! Ее-то мама — не такая!

— Мы будем жить отдельно от мамы, — пообещал Клаус Иосиф пересохшим ртом, хотя всю жизнь прожил с мамой, и только с ней! Но Пенелопа, тряхнув рыжей челкой, вышла из шляпного магазина столь стремительно, что на пол с манекенов полетело сразу девять шляп!

А Татьяна Андреевна в эти минуты сидела на своем обычном месте — в закутке кружевного магазина и смотрела сквозь тюль на площадь из витрины французского окна.

У нее все мысли были об одном.

— Как же это я?! — вертелась на стульчике она. — Что же я себе там позволила вчера в баре? Перепила и пела? Что же я хоть пела-то?!

Татьяне Андреевне последние двадцать лет не хотелось ни пить, ни петь, ни плясать….

По лестнице навстречу Юрию Тимофеевичу бежал пятилетний сван. В руке у Юрия Тимофеевича была лошадь. Гущин успел поймать ее за хвост на лету.

— Опять твоя лошадь, — возвращая парнокопытную игрушку, сказал Юрий Тимофеевич.

— Она сама скакнула! — грозно выпалил сван и ринулся наверх.

— Шалва, иди домой! — позвал голос сверху.

Другой рукой Юрий Тимофеевич поддерживал Вайолет Грюнгрум.

— Ох, — совсем не по-голландски охала та. — Ох! Ох-ох!

— Сегодня уже поздно — переночуете здесь, а завтра я отвезу вас в посольство, — открывая дверь в квартиру, говорил Юрий Тимофеевич.

На Вайолет со стен выглядывали все Танечкины ученики — две с половиной тысячи детей.… Вайолет зажмурилась от их настырных глаз.…

— Устраивайтесь! Я вам сейчас яичницу пожарю, — достал из холодильника два яйца Юрий Тимофеевич.

— Ну, я домой! — сказал через пять минут Юрий Тимофеевич.

Вайолет попробовала яичницу, попробовала еще — и вылизала сковородку, до того было вкусно. Прежде чем уснуть, включила диковинный ящик, похожий на допотопный телевизор.

— Си-эн-эн! — удивилась фру Грюнгрум и села, подперев щеку.

Показывали обычные мировые новости, правда, в черно-белом варианте и без перевода.

— Этим летом престарелые граждане города были особенно агрессивны. — Вайолет жадно ловила текст, который читал диктор. — На улице с автобусом столкнулась бабушка пенсионного возраста.

И Вайолет увидела поворот от площади Мармелад к своему дому — показали помятый автобус и довольно упитанную старушку, которая грозила автобусу кулаком. Бабушку Вайолет не узнала, но ей показалось, что на пороге магазинчика, который принадлежал ей последние шестьдесят лет, она увидела саму себя — в лиловой юбке и безразмерном свитере, похожем на парашют. Кадр промелькнул столь быстро, что Вайолет прикусила губу.

— Кто эта женщина? Я тут! А она — там?!

И долго не могла заснуть, ворочаясь на узкой кровати в незнакомой, заставленной мебелью комнате.… По потолку мелькали блики от проезжающих на улице машин, но Вайолет все же заснула.

Когда следующим утром Юрий Тимофеевич пришел за гражданкой Голландии, он увидел следующее: та жарила глазунью, а в углу ругался телевизор голосом Галкина.

— Там, — показала длинным ногтем Вайолет, — показывали бар!

— Ну и что? — Гущин пожал плечами.

— Это мой бар, — тихо сказала ему Вайолет.

— Ну и хорошо, — согласился Юрий Тимофеевич.

— Там пела и плясала какая-то старуха в моем кимоно! — кинула горячую сковородку прямо на клеенку Вайолет.

— Надо же! — удивился Юрий Тимофеевич. — У вас чего ж, в барах старухи пляшут?

— Вот эта старуха! — ткнула пальцем в фотографию на стене фру Грюнгрум.

— Эта?!

С фотографии на стене глядела и улыбалась Танечка.

— Ешьте яичницу, и поедем, — поторопил он фру, которая смотрела на него и молча плакала, поглощая яйца.

Юрий Тимофеевич не выносил женских слез. И мужских не выносил тоже.

А про себя подумал:

— Ну Панкова! Ну Татьяна Андреевна!

В посольстве Вайолет Грюнгрум не обрадовались — после месяца жизни в Москве без документов на лбу Вайолет Грюнгрум вздулась жила, и она стала выглядеть не лучше Танечки, прожившей в Москве всю свою жизнь.

Тем не менее ей сразу же выписали временные документы и поселили в приличной гостинице. Юрий Тимофеевич попрощался с фру Грюнгрум и, попросив ее домашний телефон, прямо с улицы позвонил в Амстердам — в надежде услышать Танечкин голос и спросить у нее, все ли там нормально и вообще...…

Ведь человека, если его любишь, ругать или корить ни в коем случае нельзя! Его можно лишь спросить: как ты, хороший мой? ты жива, хорошая моя?

Только так.

— Давайте посмотрим, что творится в обществе, — говорила Танечка всем, кто пытался ее слушать в кружевной лавке на углу Мармеладной площади. — Я много ошибалась, — обычно добавляла Танечка.

За три недели в Амстердаме у нее появилось три десятка очень хороших знакомых, включая собак и одного хромого пони. Но в основном это были голландки ее возраста, которые были уверены, что Вайолет ездила в Москву делать очередную пластику лица или лечить память…, и приходили посмотреть на нее каждый божий день.

Танечка щебетала с ними обо всем и ни о чем, едва показывая нос и полглаза из-под шляпы.

— Я всегда была уверена — мое счастье ждет меня в другой точке земли. Мой суженый... … Он дырки проглядел в своем вымытом окне — не встречая меня на улицах, по которым ходит всю жизнь. И вот я здесь. — Танечка огляделась на облака кружев и свободно вздохнула.

Она себя чувствовала абсолютно свободно в этих облаках амстердамского магазина, как никогда не чувствовала себя за 79 лет жизни на улице Дубовой Рощи в Москве. «Ведь это неправильно! — вдруг поняла Танечка. — Мы рождаемся не там и не в то время, где мы были бы счастливы. Почему, Господи? Разве виноват ребеночек, в голове и сердечке которого россыпь талантов, родившийся в Эфиопии, где он не проживет и года? Зачем он родился? Чтобы умереть с голодухи?»

Голландки ее возраста обычно соглашались с тем, что говорила Танечка.

Был вечер, когда в лавку снова зашел незнакомец.

— Кирстен Ольсен, — приподнял шляпу незнакомец. — Я вас вчера видел в «Токийской лошади».

— Вайолет, — покраснела Танечка.

— Орнитолог. Специалист по соловьям, — отрекомендовался джентльмен.

— У меня сын — Иосиф … или Клаус, — немного невпопад сказала Танечка, боясь разоблачения. Сидение в лавке с кружевами нравилось ей необычайно.

И в шляпном магазине было так прохладно — и тоже можно было посидеть.

А уж в «Лошади» с токийским разрезом глаз, вспомнила вчерашнюю вечеринку Танечка, она оставалась бы круглосуточно — если бы не раб условностей Иосиф, устыдившийся своей веселой матери.

— Я пришел вас проводить, — открывая перед Танечкой дверь, буркнул господин Ольсен. — Вас ведь ограбили не так давно...

— О да! — вспомнила грабеж Танечка. — Тыща с чем-то евро — фьють!.. И сумку унесли!

И свистнула. Господин Ольсен вздрогнул.

— Сегодня на небе — знаковые звезды, — на пороге дома стал прощаться господин Ольсен. И поглядел в Танечкины глаза.

— Бинарные — двойные звезды, — согласилась Танечка, чуть не плача. Она в школе больше десяти лет преподавала астрономию семиклассникам.

На небосклоне мигала какая-то туманность — Андромеды или что-то вроде.…

— Если бы мне звездный атлас, — вслух помечтала Танечка, — я бы сказала не навскидку, что там торчит наверху.

— Ты споешь мне? — на прощание спросил он.

— А что? Я пою? — поперхнулась Танечка.

— «Гори, гори, моя звезда-а-а...» — ты пела в «Токийской лошади», — старательно пропел господин Ольсен, безбожно при этом фальшивя.

— В какой лошади? — Танечка потерла голову, вспомнив отчего-то про московскую лошадь. — Приходи завтра — я, может, и спою...…

— Мама — ты была не одна! — заходя следом, констатировал Клаус Иосиф. — Что тебе сказал господин Ольсен? Ты же всегда высмеивала его!

— Я? — округлила глаза Танечка.

— Всегда, — упрямо повторил Иосиф и покраснел.

— Нет, — помотала головой Танечка.

— Но ты же все время разговаривала с ним через губу!.. — сын Иосиф презрительно фыркнул.

— Почему? — удивилась Танечка. — Он мне давно по сердцу.…

— Ты всю жизнь называла его подкаблучником, — тоном разбуженного ежа выпалил сын.

— Что-о?! Он женат? — у Танечки упало сердце.

— Уже нет, его Анни умерла, пока ты путешествовала и теряла сумки с вещами! — отрезал сын.

— Правда? — вовсе не обрадовалась Татьяна Андреевна, правда, вздох облегчения выдал ее.

— Какие отношения у вас? Я должен знать, — строго спросил Клаус Иосиф и снял зеркальные очки.

— Пикантные, — опустила голову Танечка, разглядывая персидский ковер под ногами.

— Ты сошла с ума! — сказал ее сын. И хлопнул дверью кухни. — Я больше не буду тебе жарить рыбу — готовь сама! — донеслось оттуда.

«Почему он злится?» — подумала Танечка и сняла с гвоздя фартук.

— Я знал, что встречу тебя, — сказал господин Ольсен, когда оглянулся, уходя.

— У меня умерла жена, — сказал он, заглянув ей под шляпу веселыми глазами.

— Вы ее не любили? — спросила Танечка и осеклась.

— Любил, — засмеялся он и объяснил: — Она долго болела — и для нее это облегчение. А сколько вам лет?

— Я еще молодая! — подумав, сказала Танечка. — У меня еще кружится голова! — похвасталась она.

— От любви? — с надеждой спросил он.

— Ну, не совсем, — весело сказала Танечка. «Но это неважно», — подумала она.

И то!

— На ее могиле ангелы поют, пойдем послушаем, — предложил он.

— Пойдем, — согласилась Танечка, хотя идти на чужое кладбище, даже с ангелами, ей совсем не улыбалось, но господин Ольсен смотрел на нее и смотрел.

И так они познакомились еще ближе.

Сами знаете, сперва — увлекательное турне по кладбищу, потом — прогулка в магистрат.

А что?

— Я охотник и пастух, а всю жизнь работаю в банке, — пробираясь сквозь памятники, говорил Кирстен Татьяне Андреевне.

— А соловьи? — вспомнила про соловьев Татьяна.

— Это для радости — на соловьях много не заработаешь, — пожал плечами Кирстен.

— А почему — охотник и пастух?..

— Не знаю, мне иной раз хочется поохотиться, — засмеялся господин Ольсен.

— И побыть ковбоем? — Танечка уже не удивлялась.

— Да, — кивнул он.

— Я знал, что встречу тебя, — сказал он снова.

— Знал, что встречу!

— Я знал.

«Когда же он меня поцелует? — думала Танечка уже четвертый день. — А в уме ли я? — спросила она себя чуть погодя. А потом сказала себе тихо-тихо: — Не ругай себя. — и повторила: — Не ругай себя! Это твое счастье».

— Я полна новых идей! — сказала Танечка через неделю знакомства, и Кирстен захохотал.

— Пойдем?.. — начал он.

— Пойдем! — подхватила она.

В ресторане они просидели целую ночь, заказав стерлядь и французское вино.

— Я не фру Грюнгрум, — сказала Танечка Кирстену Ольсену, когда принесли десерт.

— Я понял. Фру Грюнгрум еще та стервоза! — шумно фыркнул господин Ольсен.

— Я Танечка, — робко сказала Танечка.

— Я понял…, Танечка моя, — господин Ольсен пересел и положил свою голову Татьяне Андреевне на плечо. — Я думал, что отпорхал свое, и тут появилась ты, Танечка….

— Ну что ты. — она потрогала его нос, и господин Ольсен закрыл глаза.

Мужчины никогда не показывают своих слез, считал господин Ольсен. Хотя что такого в мужских слезах?

Они вышли из ресторана — и оказались в самой гуще оживленного парада трансвеститов.…

— Мы с тобой в этой толпе самые нормальные, — ограждая Татьяну Андреевну двумя руками, косился на раскрашенных мускулистых мужчин господин Ольсен.

— А мне они нравятся, — разглядывая людей, призналась Танечка.

— Ты что?! — господин Ольсен ревниво нахмурился.

И через день Танечка переехала к нему.

Не насовсем, но все же.

Юрий Тимофеевич Гущин звонил по номеру, который дала ему Вайолет Грюнгрум, но — день шел за днем, а откликом ему из Амстердама… были лишь мелодичные гудки.

Настоящая Вайолет ждала из посольства указания и подтверждения своей личности, чтобы уехать из России.

— Послезавтра, — сказали ей в посольстве.

У Юрия Тимофеевича голова шла кругом от нереальности происходящего.

— Хоть бы с ней ничего не случилось! — твердил он всю последнюю неделю, в душе надеясь, что Татьяну Андреевну отправят в Москву, когда настоящая Виолетта вернется домой.

Отправят с осторожностью и уважением — как безобидную чудачку, а не как старую мошенницу!

В квартире зазвонил телефон! Он услышал его еще на лестнице. Гущин успел — он схватил трубку! Амстердамский телефон, по которому он звонил, так и не ответил ни разу.

— Танечка. Ты жива?

— Да, — подумав, сказала Танечка.

— Когда вернешься?

— 43 марта, — подумав, сказала Танечкиным голосом трубка.

— Что-о-о?.. Где ты теперь, Танечка?

— В Амстердаме, Юрочка.

— Зачем ты поехала туда и не звонишь?.. — крикнул Юрий Тимофеевич.

— Просто так, — еле слышно сказал голос издалека.

—……………………… Дважды два — сколько будет, Татьяна Андреевна? — все-таки спросил Юра.

— Отстань, Юрик! — засмеялась из телефона Танечка.

— А в алфавите сколько букв? — не унимался Гущин.

— Я забыла, Юрик.

Юра постоял, слушая звонкие гудки из далекого города.

— Только не плачь, — сказал он себе и успокоился.

Они столкнулись внизу.

— На ней мой кардиган! — удивленно сказала дама, но Танечка уже легко ступала по асфальту и шла к блестящей машине Кирстена.

Рядом с водителем сидел Клаус Иосиф, он провожал мать в свадебное путешествие — до самого аэровокзала.

Белоснежные лайнеры из десятка стран садились и взлетали, пока они прощались.

Он подпрыгнул и поцеловал ее в шляпу.

— Мама, после Москвы ты стала выше, — сказал он свою коронную фразу.

— Я подросла, — сказала Танечка.

— Ма, — сказал он, — он заглядывает тебе в глаза, ма! Ты заметила, он любит тебя?

— Да, — согласилась Танечка.

Объявили посадку, Клаус Иосиф вытер слезы свои и мамины, и они простились. Каково же было его удивление, когда, вернувшись домой, он… увидел родную мать!

Вернулась мать Иосифа, но мало кто это по-настоящему понял, настолько Татьяна Андреевна удачно заполняла ее место. Удивились только, чего это она снова не похожа на саму себя — вчера была приветливая, а сегодня — заносчивая, как и с месяц назад, до своего отъезда в Москву.

— Фру Грюнгрум после потери документов стала мало похожа на себя!.. Ей даже пришлось пожить в ночлежке, — судачили соседи, когда настоящая Вайолет по приезде не выдержала и рассказала про кое-какие свои мытарства в Москве.

— Что ж она морочила нам головы целый месяц? Меняла наряды и крутила любовь с вдовцом Ольсеном?

— Хорошо, что меня все-таки узнали в посольстве, ведь по документам я уже улетела в Голландию! — говорила Вайолет Клаусу Иосифу,… на что тот снимал и надевал очки,… снимал и надевал,… снимал и надевал...

Потом ему даже пришлось посетить доктора.

— У вас синдром синильной фрустрации, — наконец поставил диагноз психоаналитик. — Не курите с недельку!..

Клаус Иосиф немного обиделся на мать — почему она так и не рассказала ему, что же произошло между ней и господином Ольсеном? Ведь он сам посадил их в самолет и видел, как убирали трап….

А с другой стороны — он этого и ожидал в душе.

На его же вопрос:

— Что там у вас с ним?..

Настоящая Вайолет покраснела до корней волос:

— Чтобы я-а-а?… С этим подкаблучником?! Иди рыбу жарь!

Клаус Иосиф надел фартук и пошел жарить. Ему было смешно! Мать снова повторяла как заведенная, с утра и до ночи:

— Продли наш род!.. Продли его, черт тебя подери!..

— Продлю, мам! — за ужином твердо пообещал Клаус Иосиф и позвонил рыжей Пенелопе. Потом скинул ей сообщение на электронный адрес. И наконец побрился и пошел сам, купив большой веник розовых тюльпанов и метелку голубых гвоздик.

Гущин увидел их однажды….

«Счастливая пара — два сердца нашли друг друга», — транслировала в День святого Валентина CNN.

— Сегодня на мосту Вздохов стояла пара из Амстердама — он и она.…

— Это просто лишь на первый взгляд, — сказал второй диктор.

— Я не думаю, что это — просто!.. — возразил первый.

— Думаешь! — заспорил второй.

— Какой глупый вывод, — парировал первый.

Танечка промолчала, разглядывая воду под мостом, — она не слышала, как дикторы переругиваются. И не видела, как смотрит, схватившись за бьющее ему по ребрам сердце, Юра с другой стороны экрана и за тысячу километров от нее.

— Танечка, — спросил ее Кирстен. — Если бы ты могла выбирать время, когда родиться, — какое б ты выбрала?

— Никогда, — улыбнулась Танечка.

— Почему?

— На земле такой дефицит любви — я не вернулась бы сюда.

— Но разве у тебя не было счастья?

— Две капли, — махнула рукой Танечка и легко вздохнула.

— А сейчас?

— Сейчас не в счет. — Танечка протянула старую ручку к солнцу, и сквозь тонкую кожу проступили вены и косточки ее руки. — Я уже поцеловала вечность.

На мосту Вздохов стояли старик и старушка, луна светила им. Солнце ведь не очень большая звезда?.. Луна и вовсе непонятно что!.. А они— две песчинки в вечности.

Две живые песчинки.

Вы нашли свою песчинку?

Ищите быстрее.