Елена Наумова

Елена Станиславовна Наумова родилась в Кировской области. В 1990 году окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Рассказы публиковались в журналах «Нижний Новгород» и «Наш современник». Автор пяти поэтических сборников и двух книг прозы. Лауреат премии имени Н.Заболоцкого. Член СП России. Живет в г. Кирове (Вятка). В журнале «Москва» печатается впервые.

Серая кошка на белом облаке

Часть I
«Когда б вы знали...»

Началось все с того, что однажды осенью в глубокой провинции, в родильном отделении поселковой больницы появилась на свет девочка Марина.
Станислав Антонович, человек загадочный, пришлый и непонятный для сельских жителей, какое-то время маялся в семье амазонок с женой и тещей, а когда новорожденной исполнилось полгода, не выдержав, покинул самовластных женщин. Уходя, он заплакал над агукающей черноглазой Маринкой и бросил невозмутимым хозяйкам: «Берегите дочь...»
С маленьким фибровым чемоданчиком в одной руке и сверкающим саксофоном в другой он исчез и объявился только через тринадцать лет, когда одной из амазонок, тещи Анны Егоровны, уже не было в живых, а мама Марины, Мария Андреевна, вела аскетически суровый образ жизни, занимая пост маленького начальника в химической лаборатории кожевенного комбината, вокруг которого и крутилась жизнь местных обитателей.
Своим приездом Станислав Антонович взбудоражил добрую половину поселка — вторая была мертвецки пьяна по причине воскресного дня. Появление человека в дорогом костюме, в лакированных ботинках и с портфелем из крокодиловой кожи было сродни увесистому камню, брошенному в болото.
— А на пинжаке-то значок, и чего-то не по-русски написано, — со страхом и уважением заметили в стайке зевак возле небольшого рынка, куда и направился первым делом необычный пассажир.
Купив букет гвоздик, приезжий зашагал к магазинчику. Ничего здесь не изменилось: центральная улица имени вождя мирового пролетариата, как и раньше, начиналась с пивной и заканчивалась красивой, но запущенной и вымазанной какой-то нелепой краской монастырской башенкой, где с незапамятных времен размещалась рабочая столовка. Посередине поселка центром культуры и отдыха по-прежнему красовался клуб имени 1-й пятилетки. По бокам клуба лепились одноэтажные магазинчики с вывесками «Вино» и «Продукты». У винного магазина торчали пьяненькие мужики. Покачиваясь и миролюбиво матерясь, они выскребали из карманов мелочь на очередную бутылку.
Завидев незнакомую фигуру «в паре», с портфелем и цветами, мужики на минуту замерли, моргая мутными глазами, пытаясь узнать в приближающемся человеке начальника из центра.
Чуть поодаль на низеньком бордюрчике у заплеванной урны, забросанной пустыми бумажными стаканчиками из-под мороженого, сидела местная достопримечательность — Вера Волк. За тринадцать лет она согнулась, поседела и стала действительно походить на старую, ободранную волчицу. Вера Волкова, по кличке Волк, была знаменита тем, что однажды, вернувшись из мест заключения, не пожелала работать на государство, которое ее «посадило ни за хрен собачий», отчего и была на постоянном учете у местного начальника милиции — капитана Козлова. Коронная фраза подвыпившей Веры: «Волк козла не боится» — раздавалась время от времени в общественных местах поселка, в том числе и под окнами милиции. Когда в очередной раз терпение капитана Козлова лопалось, Вера Волк исчезала из поселка на годик-полтора, а затем все повторялось снова.
Несмотря на годы, крутой нрав не изменил местной и, пожалуй, единственной поборнице свободы — завидев Станислава Антоновича и почувствовав всеобщее замешательство, она поднялась с бордюрчика и на всякий случай прошамкала беззубым ртом:
— Волк козла не боится...
Станислав Антонович прошагал мимо винного магазина, обдав мужиков запахом дорогого одеколона, бросил сочувственный взгляд на Веру и направился в «Продукты», где в основном хозяйничали женщины.
В магазине спорили, сплетничали, плевались семечками, ругали своих и чужих мужиков — в общем, разговаривали по душам. Галдеж мгновенно затих, и все уставились на вошедшего.
— Машкин мужик... Ух ты! — нарушил тишину чей-то шепот.
Станислав Антонович шагнул к прилавку, и покупательницы вежливо расступились. Молоденькая продавщица, отчего-то смутившись, подала никогда никем не требуемое шампанское, перевязала бечевкой коробку с тортом, и в гробовой тишине стало слышно, как поскрипывают ботинки необычного покупателя. В следующую минуту магазин словно взорвало: любопытствующие женщины выскочили следом и, чего раньше никогда не бывало, слились с враждебным кланом мужиков. Временно помирившиеся стороны долго и оживленно обсуждали увиденное.
Тем временем Станислав Антонович шагал по пыльным улицам поселка, мысленно пытаясь представить свою дочь, которая находилась в том возрасте, когда еще подчинялась строгой матери и на первый взгляд казалась обыкновенным ребенком.

Перейдя в седьмой класс, Марина все еще была отличницей с подвернутыми косичками. Кроме того, она училась в музыкальной школе, куда была записана по настоянию Марии Андреевны — человека, далекого от всяких искусств, но от природы наделенного беспредельным чувством собственного достоинства. Мария Андреевна хотела во что бы то ни стало доказать (кому? возможно, тому же Станиславу Антоновичу), что ее дочь — ребенок необыкновенный. А поскольку в поселке не было более престижного заведения для детей, то она, недолго думая, сказала: «Будешь учиться в музыкальной!»
Прозвучало это как приговор, и черный полированный «гроб» был втиснут в небольшую квартирку четырьмя вспотевшими мужиками. С тех пор Марина была вынуждена почти каждый день ходить на противоположный конец поселка в жуткое место, где протекала вонючая, загаженная до краев комбинатовскими отходами речка Моховица. Девочка со страхом ступала по шаткому подгнившему мостку, рискуя свалиться в зловонную жижу. Миновав опасное место, она направлялась к облупленному, мрачноватому одноэтажному дому, где в полуподвале находилась «музыкалка». Но чтобы попасть туда, нужно было пройти между конюшней (куда Марину тянуло сильнее, чем на уроки музыки) и покосившимся бараком, где на ступеньках торчали крикливые цыганки с сопливыми ребятишками. Только после этого Марина подходила к двери, за которой зимой и летом было темно, как в могиле, и пахло сыростью. Сначала на ощупь, потом, уже попривыкнув, стукаясь о деревянные лари и сундуки, Марина добиралась до следующей двери, обитой дерматином, и, с трудом приоткрыв ее, протискивалась в тускло освещенный коридор. Но это было не самым страшным: в конце концов, и к вонючей речке, и к шумным цыганам, и к темному подъезду все-таки можно было привыкнуть. Марину страшило и угнетало всякий раз, как она перешагивала порог, появление семнадцатилетней дочери уборщицы, Гали, которая болела церебральным параличом. И когда в очередной раз в полутемном коридоре маленькая Марина видела изгибающуюся и мычащую Галю, она закрывала глаза, прижималась к холодной, сырой стене коридора и замирала, пока кто-нибудь из старших не выводил ее из оцепенения. Музыкальные произведения, которые Марина, заучив, демонстрировала кутающейся в шубу, вечно мерзнувшей преподавательнице, не проникали в душу. Открыв крышку пианино и коснувшись пожелтевших от времени и сырости клавиш, она тотчас представляла качающуюся из стороны в сторону, словно безумную, Галю...
Отпущенная с очередного урока, стрелой миновав злополучный коридор, Марина вырывалась из темницы с чувством ликования. В эти минуты сладость освобождения от тьмы, сырости и расстроенных музыкальных инструментов наполняла ее до краев, и она неслась на конюшню, где ее встречал неизменной улыбкой конюх Генка, по кличке Сапог.
Считалось, что Генка немного чокнутый, поэтому и лицо его в сорок лет выглядело как лицо юноши. Голубые, чистые глаза, нос картошкой и многочисленные веснушки придавали физиономии конюха добродушное выражение. Лошади его любили, а он их просто обожал и с людьми общался гораздо меньше, чем со своими Стрелами, Аннами и Стрижами.
— Маришка! — кричал конюх, издали завидев перепрыгивающую через навозные кучи девочку, отчего веснушек на его лице становилось еще больше.
— Прокатишь? — с мольбой просила Марина, видя, как Генка запрягает в телегу серую в яблоках Анну.
В эти минуты конюха раздирали противоречия: Мария Андреевна не раз строго-настрого запрещала ему катать на виду у всего поселка свою дочь.
— Ну дядь Ген, пожа-а-алуйста, — канючила Марина, преданно глядя Генке в глаза, — ну последний разик...
— Ладно, — вздыхал конюх, и тотчас из дыры в заборе, словно чуя очередное приключение, появлялись чумазые цыганские физиономии.
— И нас, и нас! — радовались цыганята, хлопая лошадь по вздрагивающему крупу и вытаскивая из необъятных карманов отцовских пиджаков корки хлеба.
— Н-но-о, поехали! — весело кричал Генка, легонько подхлестывая свою любимицу, и счастливая Марина, забравшись в телегу, пахнущую сеном, летела по улицам родного поселка, словно по космической орбите. После такого праздника души неизменно наступала расплата — плетясь домой и волоча по земле музыкальную папку, лихая наездница готовилась к очередной выволочке. А если еще в дневнике стояла тройка или, не дай бог, пара по сольфеджио...
— Опять на грязной телеге с цыганами каталась? — традиционным вопросом встречала ее Мария Андреевна.
Марина виновато молчала. Мать медленно раскрывала папку, доставала дневник, бросая на дочь уничтожающие взгляды, и грозно замирала над очередной тройкой. После убийственной паузы расстроенная Мария Андреевна сухо произносила:
— Ужинай и... марш за пианино!
Это значило, что вечер загублен, что ей не забраться в свой укромный уголок между окном и этажеркой, единственное место в квартире, принадлежащее Марине, и не окунуться в прекрасный и обожаемый мир сказок...

Подойдя к дому и поднявшись на второй этаж, Станислав Антонович потоптался, разглядывая исцарапанные стены, и, не найдя звонка, неуверенно постучал в дверь. Забившись между окном и этажеркой, Марина, как всегда, читала. Стояла середина августа — время, которое освобождало ее от занятий музыкой. Полированная черная гробина зловеще поблескивала из угла комнаты, словно дожидаясь своего часа, вернее, дня — первого сентября. Услышав стук, девочка недовольно оторвалась от своего любимого Андерсена и подошла к двери.
— Кто там? — наученная никому не открывать, спросила она как можно строже.
— Я, — за дверью раздался незнакомый мужской голос.
Марина медлила.
— Это я, твой папа...
Открыв дверь, она тотчас узнала отца. По фотографиям.
— Здравствуй, дочь. — Станислав Антонович от волнения протянул Марине шампанское. — То есть... вот... — он переменил протянутую бутылку на торт.
— Здравствуй... те, — неуверенно произнесла Марина и тут же зачем-то добавила: — А мамы нет дома.
— А я к тебе. — вошедший виновато улыбнулся, неловко прижал к себе дочь и чмокнул куда-то выше уха.
Марина с интересом наблюдала за человеком, называющимся ее отцом. Тот прошел в комнату, поставил на стул портфель, протянул дочери цветы и, когда прошли первые неловкие минуты, спросил:
— Ну, как учишься?
— Хорошо, — с вызовом ответила Марина, — даже отлично. — в доказательство она достала пестрящий пятерками голубенький табель и протянула Станиславу Антоновичу.
— Еще в музыкальной учусь! — вспомнив мать и как бы принимая ее сторону, заявила Марина.
— Сыграй что-нибудь. — неожиданный гость подошел к инструменту, поднял крышку, но нажать на клавиши не решился.
Марина, проклиная себя за хвастовство, уселась за пианино и тупо уставилась на белый оскал клавиатуры. Наконец, вспомнив какую-то прелюдию, она неуверенно начала играть, то и дело фальшивя и спотыкаясь на аккордах левой руки. Когда она, вся красная от стыда, закончила, Станислав Антонович вежливо похвалил. Со вздохом облегчения девочка поднялась и отошла к окну... И вдруг комнату начала заполнять музыка. Не вмещаясь в маленькую квартирку, мелодия выплескивалась на улицу. Соседки, стоявшие под окном, в изумлении подняли головы. Когда прозвучал последний аккорд, раздались громкие хлопки.
— Здорово, — восхищенно вздохнула Марина. — А кто это?
— Да так... — слегка смутился игравший. — сам немного сочиняю.
— А я тоже... Вот, стихи. — неожиданно для себя самой Марина протянула отцу заветную зеленую тетрадку.
Когда Станислав Антонович открыл тетрадь, она тихонько выскользнула на кухню, села, сжавшись в комочек, на краешек стула и стала ждать.
— Ты не подаришь мне эти стихи? — попросил отец, входя на кухню через некоторое время, показавшееся Марине вечностью.
Девочка молча кивнула.
Марина все пристальнее наблюдала за этим незнакомым и в то же время родным для нее человеком, и ей казалось, что, не зовись он ее отцом, они могли бы прекрасно ладить. Но слово «отец» ассоциировалось с пьянством соседей, с бранью, с кулаками и ремнем. Ей нравилось, что Станислав Антонович не такой, как все, что на лацкане его пиджака красуется белый значок с английскими буквами, нравилось, как он говорит, как ведет себя...
«Он композитор», — с гордостью думала Марина. Ей все в нем нравилось, кроме одного — что он ее отец. Словно это его качество перечеркивало все остальные хорошие и, может быть, прекрасные... «А если отец, значит, никакой дружбы быть не может, как не может быть дружбы с матерью. Как не может быть дружбы ни у кого из знакомых ребят со своими родителями», — думала Марина.
Через два дня, прощаясь, Станислав Антонович сказал своей бывшей супруге:
— Наш ребенок, Мария, из серии «пан или пропал».
— Мой ребенок, — перебила его старшая по возрасту и прошедшая четыре фронтовых года Мария Андреевна.
— Нет. Марина сама по себе. Она... — Станислав Антонович взглянул на жену, собираясь объяснить ей что-то важное, но вдруг передумал и повторил: — Она сама по себе.

Поздней осенью поселок становился мрачным и зловещим. Сыпались последние листья с деревьев, увядала зелень, которая на короткий срок скрашивала жизнь обитателей этих мест. Осенью деревья напоминали раздетых догола, скрюченных уродцев, тянущих множество тощих и кривых рук к небу. По утрам, огибая огромные коричневые лужи, двигалась монотонная, однообразная масса людей, которую ежедневно заглатывал воняющий дымом и едкими выбросами кожевенный комбинат.
Люди, входящие в распахнутые двери проходной словно в пасть дракона, были удивительно похожи друг на друга. Опухшие со сна и похмелья лица мужчин и женщин сливались в одно хмурое лицо. Словно сомнамбулы, они ежедневно повторяли один и тот же путь: вставали, шли сквозь утреннюю сырость в пахнущие резиной и клеем цеха, механически проделывали одни и те же операции... Женщины после работы заходили в магазины, судачили между собой, лупили дома детей, ссорились с соседями и поджидали опохмелившихся мужей. Потом плакали и забывались тревожным сном до следующего дня, как две капли воды похожего на предыдущий.
Помимо бессловесной массы рабочих, в поселке была еще немногочисленная часть, которую составляли в основном начальники, заведующие и конторские работники. Чаще всего эти люди имели еще какое-нибудь образование, кроме школьного, и поэтому их называли инженерами. Марина не хотела быть начальником — ни большим, ни маленьким, как ее мама. Еще больше она не хотела вливаться в этот безумный однообразный поток, который, подобно бурой змее, ежедневно ползет на пахнущий кожей комбинат. Она точно знала, поглядывая на своих взрослеющих и превращающихся в своих родителей сверстников, что никогда не будет брести в этой массе, как знала и то, что никогда не будет называться скрежещуще-рычащим словом «инженер». Рамки, предназначенные для девочки, с треском ломались: перейдя в восьмой класс, она обрезала надоевшие ей два калачика под ушами, выстригла густую челку и в таком виде предстала перед матерью...

В классе, где училась Марина, отличниц было две: она и Таня Козлова. После седьмого класса Марину начала раздражать строгая иерархическая лестница, где отличники и хорошисты должны были сидеть на первых партах. Перестав уделять внимание точным наукам, она перебралась на «камчатку», где было удобнее читать любимые книги, а главное — сочинять стихи.
— Сядь на свое место! — кричала возмущенная классная руководительница, никогда не любившая непонятную Марину. Это значило: не нарушай не тобой заведенный порядок.
— А я не хочу сидеть за первой партой! — упорствовала непокорная девчонка.
— Мало ли чего ты не хочешь! — распалялась возмущенная учительница, при этом ее щечки, похожие на два перезрелых яблока, наливались нездоровым багровым цветом.
— Не сяду...
— Вон из класса!
Такой диалог можно было слышать почти на каждом уроке. Класс, ликуя, расслаблялся — от урока, как правило, отсекалось минут десять. Но когда в школу была приглашена Мария Андреевна и Марина с честью выдержала дома очередной бой, когда прошло классное собрание по поводу поведения Марины и ничто не помогло, упрямицу оставили в покое. Она отвоевала себе место на последней парте.
На «камчатке» сидели заядлые второгодники-двоечники Рысев и Загребин. По всем предметам они отстали так безнадежно, что делать хоть какие-то усилия, чтобы догнать класс, было бесполезно, и отъявленные бездельники благоразумно их не делали. Зато стоило на уроке произойти какой-нибудь заминке, как неизменная парочка брала инициативу в свои руки. На уроках истории, которые вел старый, безголосый фронтовик, «камчатка» курила под партами, играла в карты и задирала сидящих впереди девчонок. В такие минуты хаоса все были заняты кто чем. Даже благонадежнейшая во всех отношениях Таня Козлова, кокетливо перебирая косу, время от времени бросала взгляды на двоечников и, слегка краснея, шепталась с соседкой по парте Анюткой Шабалкиной. Учитель в такие минуты только и ждал, чтобы его мучения прервал звонок. Он поглядывал на часы, беззвучно матерился сухими губами, и было видно, что и ему порядком надоели все эти бессмысленные параграфы...

Как ни боролась классная руководительница Нина Михайловна за высокую успеваемость, но в новом учебном году в классе осталась только одна отличница — Таня Козлова.
Таня была умной, начитанной, а главное, знала раз и навсегда отведенное ей почетное место. Непропорциональная Танина фигура и искривленный позвоночник красноречиво говорили о том, каким трудом дается ей отличная учеба. Жидкая светло-русая Танина коса была единственной косой в классе. Все знали, что бедняга не обрежет ее, как бы этого ни хотела, потому что Танина мама — учительница начальных классов — считалась самой строгой и беспощадной мамой на свете, а легендарный Танин папа, начальник милиции капитан Козлов, приводил в трепет всех жителей поселка.
Принадлежность семьи Козловых к органам МВД придавала Таниной маме еще большую таинственную зловещесть. Она была неутомима в наведении порядка не только дома и в своем классе, но и по всем трем этажам школы. Однажды она ворвалась в мужской туалет и вытащила оттуда растерянного пятиклассника, который из озорства орошал стены... Супруга начальника милиции победно проволокла позеленевшего от ужаса и позора нарушителя порядка через весь коридор, полный ребят и девчонок, к директорскому кабинету. Что было за дверью с табличкой «Директор», одному Богу известно.
Возле Тани Козловой, как возле королевы, с первого класса образовалась преданная свита из трех подруг — Анютки Шабалкиной, Вальки Дарьиной и Вальки Зубилиной.
Анютка Шабалкина занимала место справа, то есть была первой приближенной будущей медалистки. Счастье Анютке улыбнулось с рождения — с Таней они родились и жили по соседству. Тупенькой Анютке, однако, хватило ума оценить такой блестящий подарок судьбы, и она преданно следовала тенью за своей хозяйкой, в результате чего и получала хорошие оценки по всем предметам. Хорошистке Вальке Дарьиной приходилось сложнее: из всей троицы она была самой страстной и ревнивой. Ее удмуртский темперамент мешал воспринимать порядок вещей таким, каков он есть. Она то злилась на тихую Анютку, мечтая занять первое место около своей госпожи, то досадовала на себя, видя, что королева своим бесстрастным математическим умом давно расставила все точки над «i».
Третья статс-дама — Валька Зубилина училась так себе, с тройки на четверку, но в свите занимала необходимое место информатора. Она то и дело приносила, словно сорока на хвосте, последние сплетни, заискивала, льстила и подлизывалась к отличнице почти открыто. Та втайне презирала угодливую сплетницу, но приносимую информацию краем уха все же выслушивала.
Обладая умом и проницательностью, Таня старалась не задевать Марину и в глубине души уважала свою соперницу. Отношения у них были прохладно-вежливыми. Анютка Шабалкина, являясь Таниной тенью, вела себя соответствующе. Зато обе Вальки откровенно ненавидели «самозванку». Особенно злобствовала Валька Зубилина, которую мало что интересовало в жизни, кроме одного: кого-нибудь выследить, что-нибудь вынюхать и с радостным замиранием сердца донести — сначала своей госпоже, потом классной руководительнице. Без этого Валька скисала, тосковала и угасала на глазах.
Марина то и дело ловила на себе цепкий зубилинский взгляд. Валька мечтала найти хоть что-то, компрометирующее Марину, хоть малюсенький лакомый кусочек, который можно было бы с победным видом принести в зубах к ногам своих хозяев. И скоро такой случай представился.
После уроков Марина уходила домой не через центральный выход, где у ворот стояли торжественные гипсовые пионеры с горнами наготове. За учебным корпусом находился пришкольный участок, обнесенный деревянным забором, где ровными рядами тянулись грядки овощей, росли кусты смородины и крыжовника. Марина сворачивала за угол и, торопливо миновав парники, устремлялась в самый запущенный угол сада, где у забора росли колючие акации и расцветающие под осень рябины. Здесь Марина выламывала постоянно забиваемую сторожем доску в заборе. Но прежде чем нырнуть в запретный лаз и направиться домой, она забиралась по сучковатому стволу одной из рябин, устраивалась на развилке толстых веток и подолгу наблюдала за причудливым перемещением облаков.
В этот день у Марины в голове вертелась одна и та же фраза: «У мамы пропала шинель... У мамы пропала шинель...» Непонятно почему, но именно сейчас ей вспомнилась история, рассказанная в детстве матерью. Марины тогда еще не было на свете, а ее будущие мама с бабушкой жили в деревянном доме с чуланом. Однажды ночью чулан обчистили, унесли все, в том числе и мамину фронтовую шинель. «У мамы пропала шинель...» — словно испорченная пластинка вертелось в голове.
Забравшись на рябину, Марина вытащила блокнот.

У мамы пропала шинель.
Она ее с фронта хранила.
Зимой это, помнится, было.
За окнами выла метель,
Когда кто-то старую дверь
В чулане открыл среди ночи.
Замок оказался непрочным —
У мамы пропала шинель.
О том, что прихвачен портфель,
Гитара и плащ из болоньи, —
Об этом никто и не вспомнил...
У мамы пропала шинель.

Написав это почти на одном дыхании, Марина наконец избавилась от мучившей ее фразы. Шевеля губами, она повторяла стихотворение — сначала шепотом, потом, забыв про осторожность, вслух... Перечитав несколько раз и почувствовав облегчение, Марина вытащила из школьной сумки пачку польских сигарет «Kiubowe», которые окрестила по-своему — «клубничными», и закурила. Первую «клубничную» она попробовала летом. Попробовала из интереса, не затягиваясь. Дым ей не очень нравился, понравилась яркая красная пачка, которую с тех пор она так и таскала с собой повсюду, время от времени выкуривая по одной сигаретке.
Закурив, Марина сразу сделала глубокую затяжку — голова закружилась, и сквозь туман она вдруг увидела Вальку Зубилину, которая победоносно смотрела на нее снизу вверх. Длилось это несколько секунд.
Зубилина кинулась сквозь кусты акации, и Марина засомневалась: может, почудилось... Но на следующий день классная руководительница пригласила ее на разговор в учительскую. Разговора, как всегда, не получилось, и раздосадованная Нина Михайловна сказала, что вынуждена поставить Марине за четверть по поведению «три», так как курящая девочка, да еще на территории школы, — явление для советской школы недопустимое.
Тройка за поведение была высшей мерой наказания. Даже отпетые хулиганы в крайнем случае получали за поведение четверку, что приравнивалось к двойке... На классном собрании Нина Михайловна объявила о своем решении притихшему классу, а Марина поймала на себе торжествующий взгляд Зубилиной.
«Что ж, — подумала пристыженная курильщица, — зато теперь уж я по праву буду занимать место на “камчатке”».
После уроков коварная судьба свела непримиримых противниц в пустом фойе первого этажа. Валька шла впереди, и Маринин взгляд неожиданно приковала черная лямка фартука, которая то и дело сползала с зубилинского плеча. Идущая впереди привычным жестом поправляла фартук, но упрямая полоска материи съезжала снова и снова...
Марина как завороженная следила за ней, и, когда в очередной раз лямка поползла вниз, Марина в два прыжка догнала Зубилину и, размахнувшись, с силой ударила ее по правому плечу, словно стараясь пригвоздить непокорный лоскуток.
Когда Зубилина увидела Марину, лицо ее исказилось от страха.
Она медленно начала приседать, завывая на всю школу: «Уой-ой-ой!..»
Валька кричала все громче и громче в надежде собрать как можно больше свидетелей, Марина отошла к окну и молча наблюдала. К великому огорчению пострадавшей, в фойе никто не появился: на крик выскочили лишь несколько первоклашек. Окружив сидящую на корточках старшеклассницу, они без особого сочувствия глазели на нее, подталкивая друг дружку локтями. Видя, что больше никто не появляется, Зубилина наконец поднялась и заспешила к выходу.
После этого случая Марина полностью игнорировала «свиту». Но с последней партой тоже появились сложности. Оказалось, чтобы стать настоящим «камчадалом», необходимо доказать свою принадлежность к этому месту не только учителям и отличникам, но и самим «камчаточникам». Вначале пара второгодников с интересом поглядывала на свою соседку, добровольно решившую разделить их участь. Тройка по поведению за первую четверть привела их на некоторое время в восторг, но потом выяснилось, что Марина не проходит самого главного испытания — не получает двоек и даже троек... В результате «камчатка» не приняла Марину, и в конце восьмого класса, не на шутку оскорбленные отличной учебой соседки, двоечники, которые, по всей видимости, собирались по третьему заходу учиться в восьмом классе, принципиально сказали Марине: «Брысь отсюда!»
Дерзкий план созрел молниеносно. Закрыв двери восьмого класса, Марина заявила матери:
— Я еду к отцу!
Мария Андреевна странно отреагировала на такой порыв.
— Что ж, съезди, посмотри... — она без лишних слов выложила деньги, необходимые для поездки, и больше ни о чем с дочерью не разговаривала.
Некоторое время Марина колебалась. Если бы ее начали отговаривать, она бы непременно собралась ехать, но, видя спокойное поведение матери, она долго откладывала поездку, пока не вспомнила о своей зеленой тетради, подаренной отцу.
Это стало последней каплей на весах сомнений — решение было принято окончательно.

С прошлой жизнью было покончено — самолет взмыл к облакам.
Марина не отрываясь смотрела в иллюминатор, и ее переполняли два чувства — восторг и ужас. Восторг оттого, что она впервые ощутила высоту, и ей нестерпимо хотелось, чтобы самолет летел не вперед, а вверх... Она старалась не смотреть на уменьшающиеся домики, леса и поля, но взгляд то и дело соскальзывал с белых, похожих на вату сгустков атмосферы и падал на удаляющуюся землю. Тогда сердце ее тоже куда-то падало и замирало от ужаса...
Но наконец самолет взлетел, и Марине захотелось выпрыгнуть на какое-нибудь облако. Ей стало так хорошо, что она представила свою любимую погоду — дождь...
Марина вытащила блокнот и записала: «девочка и дождь». Немного подумав, она начала стихотворение:

Дождь стучит на улице:
Кап да кап...
Только мне все чудится:
Пап да пап.

На секунду представив играющего на пианино отца, она более уверенно продолжала:

Может, тоже слушаешь
Этот дождь.
Вдруг возьмешь, надумаешь
И придешь.

Тут Марина надолго задумалась: о чем же они говорили со Станиславом Антоновичем во время их встречи? Оказалось, почти ни о чем...

Я тебе доверчиво расскажу,
Что читаю вечером,
с кем дружу.
Мы живем по-прежнему — мама, я,
Кошка тети-Стешина — вся семья.
Дождик, что ж ты ломишься:
Кап да кап...
Может, ты воротишься,
Пап, а пап?

На строчке про кошку Марина почувствовала угрызения совести, потому что никаких животных у них в доме никогда не держалось, а писать Марина старалась правдиво и честно. Она вдруг вспомнила, как однажды утопила серую, бездомную, покрытую лишаем кошку, которая повадилась орать у них под дверью. Это было летом, когда Марина перешла во второй класс. Душераздирающие вопли серой твари вывели нервную Марию Андреевну из себя.
— Сделай же что-нибудь! — накинулась она на Марину.
Слова матери девочка поняла буквально и, найдя серый мешок из-под картошки, загнала туда больную животину и побежала на котлован, который находился неподалеку от их дома. Бросив мешок в воду, она уже хотела было бежать обратно, но кошка, еще более отчаянно мяукая, выкарабкалась из мешка и, лихорадочно перебирая лапками, поплыла к берегу.
— Ах ты!.. — задохнулась от страха и досады Марина. Схватив попавшуюся под руку длинную палку, она два раза ударила по мокрой лишайной морде.
Все было кончено.
С тех пор чем взрослее становилась Марина, тем чаще перед ее глазами возникала захлебнувшаяся в котловане кошка, несколько раз она даже приснилась Марине. Вот и сейчас в этом стихотворении — обращении к отцу невесть откуда эта загубленная Мариной душа снова всплыла.
«Пусть будет!» — упрямо подумала Марина и, переписав стихотворение набело, задремала. Ей опять приснилась серая кошка, но уже не больная, а ухоженная, с блестящей на солнце шерсткой. Кошка неторопливо прогуливалась по белоснежному облаку и лапкой манила к себе Марину. Та радостно махала ей, объясняя знаками, что ей не выбраться из самолета...
Проснулась Марина от толчка — самолет уже коснулся земли, и пассажиры освобождались от пристяжных ремней.

В том, что встреча со Станиславом Антоновичем должна быть обязательно радостной, путешественница не сомневалась. Подстегиваемая нетерпением, она села в такси, назвала записанный в том же блокнотике, где и стихи, адрес и через несколько минут была у цели.
Разыскиваемая квартира оказалась на первом этаже четырехэтажного кирпичного дома. Набрав полную грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, девочка нажала на кнопку звонка. Дверь тотчас открыла тетка в фартуке и с бигудями на голове. Тетка что-то жевала, и поэтому вопрос, обращенный к Марине, прозвучал невнятно:
— Хто тебе, хевохка?
— Мне нужен Станислав Антонович.
— Кто?! — проглотив остатки пищи, хозяйка изумленно уставилась на незнакомку.
— Станислав Антонович, — растерянно повторила Марина.
— А... ты кто?
— Я?.. — Марина замешкалась и произнесла неуверенно: — Его дочь.
— Та-ак, — вытирая руки о край фартука, протянула хозяйка, все еще держа девочку за порогом.
Непрошеная гостья начала что-то сбивчиво объяснять про зеленую тетрадь со стихами, но тетка, перебив ее, торжественно обратилась внутрь квартиры:
— Алевти-и-ина! Алевти-и-ина! Выдь-ка сюда!
В прихожей появилась молодая женщина, очень похожая на тетку в бигудях.
— Ну, что тебе? Что-нибудь от Стасика? — лениво протянула она.
— Дочка вот от Стасика, — уничтожающе произнесла тетка.
— Да?! — женщина с удивлением уставилась на Марину. — Проходи, чего ж ты за дверями, — после неловкой паузы пригласила она.
Та неуверенно перешагнула порог, не осмелившись пройти дальше.
— Сколько ж тебе лет? — с нескрываемым интересом спросила молодая хозяйка.
— Шестнадцать.
— Хм, — поджала губы тетка.
— Мне только тетрадь забрать... зеленую.
— А Стасик, то есть Станислав Антонович, на гастролях. — женщина назвала город и гостиницу.
— Это далеко? — словно хватаясь за спасительную соломинку, с надеждой спросила Марина.
— Ну-у, ночь на поезде, — уже строго ответила женщина, — а ты что, собираешься туда ехать?
Наступило неловкое молчание.
— Вот так Стасик! — удаляясь из прихожей на кухню, качнула бигудями тетка.
— Что «Стасик», что «Стасик»!.. — ринувшись за ней, истерично запричитала молодая.
Марина только того и ждала. Она неслышно выскользнула из квартиры и, выйдя на улицу, пошла прочь, почти побежала. Неожиданно в такт ее шагам в голове издевательски застучало: «Стасик-тасик-асик-ик... Стасик-тасик-асик-ик...»
Чтобы прервать эту глупую считалку, она присела на лавочку возле сквера и подумала: «Ничего, так даже лучше... Завтра же буду в том городе и заберу зеленую тетрадь».
Теперь Марина была уверена, что Станислав Антонович лишь одна из причин ее поездки... Она огляделась и увидела, что впереди раскинулся уютный зеленый сквер. Перекинув через плечо сумку, она решительно шагнула туда, сознательно избегая асфальтированных дорожек и протоптанных тропинок, чтобы дурацкая считалка не вертелась в голове.
В конце концов путешественница забралась в густые заросли и испугалась. Она полезла сквозь кустарник и, высунув из него голову, замерла — на горизонте раскинувшейся перед ней реки сияла половина желтого солнца, вторая погрузилась в воду, отчего вода казалась необычного малинового цвета.
В Марининой голове тотчас сложилось короткое стихотворение. Вынырнув из зарослей, она нашарила в сумке блокнот с ручкой и, боясь забыть или перепутать, торопливо записала:

Летний вечер
Отгрохотал зеленый поезд,
Как день,
смолкая вдалеке.
И солнце, желтое
по пояс,
Стоит
в малиновой реке.

Повторяя так внезапно нахлынувшие на нее строки, Марина не заметила, как сзади кто-то окликнул ее.
— Эй, глухая, что ли?..
Она оглянулась и увидела девочку-подростка лет четырнадцати в зеленых брюках.
— Ты меня?
— Ну да. Что-то я тебя раньше тут не встречала.
Девчонка подошла поближе, и Марина поняла, что с первого взгляда ошиблась в возрасте: девочка, несмотря на маленький рост, была ровесницей Марины. Огромные карие глаза с длинными ресницами, казалось, занимали пол-лица. Точеный носик и алые губки бантиком в сочетании с глазами делали лицо незнакомки красивым, даже кукольным, и это как-то не вязалось с всклокоченными, жидкими волосами, с зелеными брюками, вытянутыми на коленках, и красной кофтой, застегнутой на стеклянные пуговицы. Но особенно не соответствовал кукольному личику хриплый, прокуренный голос.
— У тебя закурить не найдется?
— Найдется. — Марина вытащила из сумки свою неизменную пачку «клубничных».
— Ого! — девчонка обрадовалась и, закурив, выпустила густую струю дыма чуть выше Марининой головы.
— Ты откуда?
Марине пришлось вкратце рассказать свою историю, а заодно и познакомиться. Девочку звали Зинкой, была она даже на полгода постарше Марины, жила рядом со сквером в деревянном бараке.
— Слушай! — вдруг оживилась Зинка. — Так ты еще билет не купила?
— Нет... Сейчас поеду на вокзал.
— Ерунда! Успеешь уехать. Да и поезд-то давно тю-тю. Я знаю расписание.
— Что же теперь делать? — огорчилась Марина. — Не идти же ночевать к этим противным теткам...
— Зачем к теткам, — все больше оживлялась новая знакомая, — переночуешь у меня. А пока... — Зинка выдержала паузу, — можно взять бутылку.
— Бутылку?.. — Марина отчего-то покраснела.
— Ну да. За встречу, за знакомство — как положено.
— Но поздно уже. Магазины, наверное, закрыты, — не ожидая такого поворота, слабо сопротивлялась Марина.
— Да я знаю тут одно местечко — в любое время можно достать. Ну так как?.. — наседала неукротимая Зинка.
— Я не против, — сдалась Марина и неуверенно вытянула из тугого кошелька новенькие рубли.
— Я мигом, — с этими словами новая знакомая растворилась в зарослях сирени.
Вернулась она действительно быстро, с бутылкой вермута в одной руке и половиной батона в другой. К тому же карманы красной кофты со стеклянными пуговицами заметно оттягивали два помидора. Марина невольно сглотнула слюну, подумав, что с самого утра ничего не ела в этом городе.
— Ну вот, — победно подняв над головой бутылку, провозгласила Зинка.
— А пить из чего будем?
— Не боись, все в порядке, — с этими словами она поставила поллитру на траву, туда же положила помидоры с хлебом и выудила из заднего кармана брюк складной стаканчик.
Удовлетворенно крякнув, неожиданная знакомая со знанием дела сковырнула пробку с бутылки, и красная жидкость полилась-забулькала в складной стаканчик.
— Прошу, пани! — Зинка протянула наполненный до краев стакан своей новой знакомой.
С непривычки Марина расплескала вино на свои новые коричневые брюки.
— В первый раз, что ли? — издевательски хохотнула Зинка.
Марина поспешно, большими глотками выпила все до дна.
— Молоток! — Зинка сосредоточилась на своей дозе: носом сделала глубокий вдох, затем коротко и резко через рот выдохнула и стала старательно пить.
Марина, отщипнув от батона, уминала за обе щеки хлеб, периодически надкусывая красную, спелую помидорину. Постепенно голова ее начала как-то странно кружиться, отчего сделалось весело и смешно, и губы непроизвольно расплылись в глупой улыбке.
— Зин, а почему у тебя пуговицы на кофте стеклянные? — едва сдерживая рвущийся наружу смех, спросила Марина.
— А что, не нравится? — заправски хукнув после выпитого, добродушно спросила Зинка.
— Да нет, здорово, — расхохоталась Марина.
— Это мамкина кофта, — ничуть не обидевшись, объяснила Зинка.
— А что, мамка твоя такая же маленькая, как ты?
— Еще меньше, — с гордостью заявила Зинка, показав ладошкой чуть повыше своего плеча.
— Да ты что-о... А где она, такая маленькая, работает?
— Уборщицей на комбинате. Во-он видишь трубы. — она махнула рукой в ту сторону, где дымились две здоровенные трубы.
— А отец?
— А отца нема, прочерк.
— Как это?..
— Ну так: не знаю я, где мой отец, не видела... да и мамка, похоже, толком не знает. Говорит, умер. Да врет, наверное. Толком не знает, — повторила Зинка, наполняя по второму заходу стакан.
— Э-э, много, — вяло возразила Марина, — опьянеем...
— Не боись, не опьянеем, — подмигнула Зинка и протянула Марине вторую порцию.
Марина решила на сей раз не упасть в грязь лицом и, по примеру Зинки, шумно выдохнула воздух, но чего-то не рассчитала и со второго глотка закашлялась. Оставшееся в стакане вино снова разлилось на траву.
— Эх ты, салага, — возмутилась маленькая, но опытная Зинка. Она налила себе, выпила, слегка поморщилась и закурила.
В бутылке оставалось еще немного, когда перед дружной парочкой, откуда ни возьмись, появились две девицы. Марине показалось, что у нее двоится в глазах от выпитого, так похожи друг на друга были неожиданно возникшие фемины.
— А-а! — радостно воскликнула Зинка. — Галька-Валька! Знакомьсь! — она, пошатываясь, поднялась с земли, подошла к сестрам и потащила их к «столу». — Вот это Марина, моя подруга. Она приехала к отцу, он у нее музыкант... — при этом Зинка почему-то изобразила балалайку, — и щас на этих самых... гастролях. А мы вот тут... на гастролях. — она рассмеялась, довольная своей шуткой.
Незваные гостьи оказались сестрами-близняшками. Обе они были в одинаковых коротких юбках и разноцветных футболках. У обеих были длинные распущенные волосы. Марина перевела взгляд с одной на другую и определила, что девицы старше их с Зинкой поменьшей мере года на три. Первая отличалась от второй огромным засосом на шее. Явно гордясь таким украшением, она то и дело откидывала волосы за спину, чтобы жгучий поцелуй был лучше виден. Вторая время от времени останавливала взгляд сереньких, обрамленных редкими ресничками глаз на недопитой бутылке. Обе больше молчали и лениво слушали Зинку. Та, посуетившись, отвела Марину на несколько шагов и полушепотом начала ее горячо убеждать в том, что надо бы взять еще бутылку, что это ее закадычные друзья и что вообще нехорошо, что они подвалили, а в бутылке почти пусто... Марина вытащила из кошелька деньги, и Зинка опять испарилась. Сестры без интереса разглядывали незнакомку, всем видом подчеркивая свое превосходство. Наконец они заговорили между собой о каком-то Кеше, которого, по их словам, все боятся...
Зинка не заставила ждать.
Вторая бутылка быстро, почти молча была приговорена. Сестрички поднялись с травы, тщательно отряхнули свои короткие юбки, отошли чуть в сторону и о чем-то посовещались между собой. Затем та, что с засосом на шее, окликнула Зинку. Они опять о чем-то пошептались, и Зинка вернулась к опустевшему «столу». Сестры медленно пошли.
— Слушай, — пьяно смущаясь, начала Зинка, — не одолжишь девчонкам три червончика... До завтра... Им надо, понимаешь... Они завтра же... вот увидишь.
Марина отрицательно мотнула головой.
— Да ты что, не веришь? — раздухарилась Зинка. — Эти девки свои в доску!.. — И вдруг, неожиданно перейдя на шепот, почти взмолилась: — Дай им, а... Это знаешь, какие суки! Их тут все боятся. Кого невзлюбят — жизни тому нет. Натравят своего подонка Кешку — и хана.
— Мне-то что, — не выдержала Марина. — Я завтра уеду.
— А я-а, — плаксиво запричитала Зинка. — Они мне такое устроят!.. Ну, дай, они же обещали — до завтра.
— Ну ладно. — Не выдержав слезливого натиска, Марина достала три новенькие десятки и, не поднимая глаз, протянула Зинке.
Спины удаляющихся сестричек все еще маячили, когда Зинка, пронзительно свистнув, бросилась догонять девиц.
Денег у Марины осталось в обрез. Она тоже поднялась с травы, подобрала сумку и, не торопясь, двинулась за Зинкой, стараясь ни о чем не думать. Она видела, как девицы взяли у ее новой знакомой деньги и пошли по своим делам.
— Сволочи! — злобно выругалась Зинка, когда Марина поравнялась с ней. — Они тут со всех дань собирают...
— Слушай! — неожиданно воскликнула Марина. — Поехали завтра со мной. Чего тебе тут... Завтра вернут деньги, и на два билета хватит. Поедешь?
— Не-а, — решительно мотнула головой Зинка, — у меня мамка. Она как маленькая, — Зинка криво усмехнулась, — пропадет.
— Как это? — не поняла Марина.
— А так — она у меня пропащая.
За разговорами Марина не заметила, как совсем стемнело и они наконец остановились у двухэтажного деревянного барака.
— Приехали! — хрипло выкрикнула Зинка, и они вошли в полутемный подъезд, воняющий пищевыми отходами и кошачьей мочой.
Что-то жгучее подступило к горлу, и Марина, зажав рот рукой, выскочила обратно на улицу. Ее вырвало раз, второй, третий... Лоб мгновенно покрылся холодной испариной, задрожали руки, и Марине показалось, что она сейчас умрет.
— А-а, — усмехнулась вышедшая следом Зинка, — меня уже давно не тошнит — организм привыкший.
Марина достала носовой платок, вытерлась и постояла немного, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, чтобы унять противную дрожь.
— Ну, все, что ли? — подытожила Зинка, и они вновь вошли в подъезд.
Зинка распахнула дверь, и они прошли маленький коридорчик, слабо освещенный лампочкой с перевитым проводом. Затем, поковырявшись ключом в замочной скважине, Зинка открыла дверь комнаты. Вспыхнувшая лампочка осветила малюсенькую комнатку-пенал: слева от дверей висел рукомойник, напротив была печка, дальше друг подле друга стояли кровать и диван, рядом с диваном ютился старый фанерный шкафчик, а прямо у окна — кухонный стол... Не успела Марина оглядеться, как в сенях кто-то завозился — брякнуло опрокинутое ведро, и на пороге комнаты появилась маленькая пьяная женщина. Увидев Марину, она удивленно вскрикнула, подтянула маленькими ручками-ухватами концы вылинявшего платка и, строго поджав губы, попыталась изобразить возмущение. Но тут из-за шкафа высунулась Зинка, обняла женщину, которая была чуть выше ее плеча, и сама ринулась в наступление.
— Где тебя опять черти носят?! Я вот тут знакомую встретила, она у нас переночует...
— Да?! — подперевшись ручками-ухватами, женщина капризно посмотрела на Марину. — Ночуют тут всякие, а потом пианины пропадают... — Затем она просеменила к столику, и Марина невольно отметила, что у «лилипутки» ухватом не только ручки, но и ножки.
Пока Зинка препиралась с матерью, Марина тихо стояла у порога, не решаясь пройти дальше. Зинка же время от времени пьяно подмигивала подруге, объясняя знаками, что все в порядке, не обращай, мол, внимания, это она так просто куражится... И действительно, Нюрка (так звали маленькую женщину), как только нашла на столе пачку нюхательного табака, неожиданно успокоилась, забавно подпрыгнув, вскарабкалась на высокую кровать и, болтая ножками, начала по очереди — то одной ноздрей, то другой — втягивать в себя любимое зелье.
— Давай проходи, — буквально подтащив Марину к дивану, приказала Зинка. — Устраивайся здесь на диванчике, а мы с мамкой валетом на кровати.
Нюрка, нюхая табачок, сидела тихая и умиротворенная. Ее маленькие глазки слипались, после очередной нюхательной затяжки она смешно наморщила носик и, чихнув, свалилась головой на подушку.
— Ну вот, усе, — облегченно вздохнув, сказала Зинка, стаскивая с матери маленькие красные сапожки. Легко справившись с этим занятием, она проворно уложила мать и, подмигнув Марине, заговорщически прошептала: — Еще по стопарику хочешь?
— Ты что, обалдела? — огрызнулась Марина. — Сколько можно...
— Сколько нужно, — весело отпарировала Зинка и со словами «не хошь — как хошь» полезла под кровать. Через некоторое время она вынырнула с початой чекушкой.
— Ее заначка, — кивнула Зинка на спящую мать. — Заныкала и сама забыла...
Марина, не раздеваясь, устроилась на диване, закинула руку за голову и, закрыв глаза, сделала вид, что спит. Зинка приоткрыла дверцу противно заскрипевшего шкафчика, выудила оттуда стеклянную стопку, наполнила ее и тут же выпила, занюхав рукавом красной кофты. Затем, постояв с минутку, налила вторую и также залпом осушила. Поколебавшись, она плеснула еще полрюмки. В чекушке заметно убыло... Махнув рукой, Зинка поставила незакупоренную бутылку под кровать и, выключив свет, забралась к матери, которая уже пьяно храпела.
Постепенно Марина тоже задремала...
Проснулась она от невероятного шума и крика. Оказалось, что под утро Зинкина мать захотела в туалет и, поднявшись, начала нашаривать под кроватью сапоги. Тут она случайно сшибла неудачно поставленную Зинкой чекушку. Водка разлилась. Нюрка заворчала — сначала тихо, а потом, поняв цену утраченного, закричала на всю комнату, схватив спящую Зинку за непокорные вихры.
— А-а! — не понимая, в чем дело, Зинка завопила от боли.
— Тварь! Пьянчужка! Воровка! Говори, кто выпил мою заначку!..
— Пошла ты!.. — отбрыкивалась от нее Зинка, упорно не желающая просыпаться.
— Ах ты, паразитка! — Мать, изловчившись, что было силы дернула Зинку за волосы.
Та вскочила и захлопала полусонными глазами.
— Что это, а? — причитала мать, потрясая пустой чекушкой, на дне которой сиротливо плескались остатки водки. — Ты, курва, выпила?.. А это кто? — она наконец увидела на диванчике проснувшуюся Марину.
— Конь в пальто! — заорала на нее разозленная Зинка. — Пить надо меньше! Ничего не помнишь! — наступала она на мать. — Сама же вчера все выпила, остатки под кровать сунула... А теперь все на меня, да?! — не моргнув глазом убедительно выкрикивала злая, невыспавшаяся Зинка.
Мать замолчала, похлопала глазками, подтянула ручками-ухватами концы платка, который, похоже, никогда не снимала, и, мгновенно успокоившись, допила остатки водки. Поставив пустую посудину на стол, она схватилась за табак и снова, позабыв обо всем на свете, углубилась в свое любимое занятие. Зинка заматерилась, потирая растеребленную голову, которая невыносимо трещала еще и от вчерашнего выпитого. Жалобно поглядывая на Марину, она стонала, охала, хваталась за лоб и наконец заискивающе произнесла:
— Опохмелиться бы...
От этих слов Нюрка насторожилась, внутренне подобралась и окинула Марину любопытным взглядом.
— Звать-то тебя как, доченька?.. А вот мы сейчас картошечки с сальцем да с соленым и огурчиками... — с этими словами Нюрка колобком скатилась в подполье, и через некоторое время на полу возле ямы появились миска крупной картошки, солидный шматок сала и банка соленых огурцов. — Зинка, помоги же, холера!
Зинка тотчас помогла — составила припасы на стол и красноречиво уставилась на Марину. В ее глазах было написано: «Грех к такой закуске не купить чего-нибудь...»
Нюрка захлопотала у стола, где появились хлеб, зеленый лук с чесноком и несколько крупных помидорин. Проголодавшейся Марине стало неловко, она достала кошелек, пересчитала оставшиеся деньги и поняла, что если отдаст еще на бутылку, то на билет не хватит.
— Хватит, — читая ее мысли, заверила Зинка. — Девки, может, отдадут... А не отдадут — завтра у мамки получка.
— Да-да, — поспешно кивнула Нюрка, не спуская глаз с кошелька. — У меня и у Томки-колдовки. Она подмогнет, если что...
— Какая еще колдовка? — спросила Марина, когда воодушевленная Нюрка унеслась за спасительной влагой.
— Томка-то? В соседнем подъезде живет, — ставя миску с картошкой на электрическую плиту, охотно пояснила Зинка. — Она мне как сестра старшая будет: водилась надо мной, нянчилась... У самой у нее детей нема, вот и не поделили они меня с мамкой. Мамка считает, оттого я такая беспутная, что Томка эта на меня чего-то «наговорила». Только фигня все это. Просто Томка ругает мать за то, что она пьет и меня приучила. Вот у них и нашла коса на камень. А вообще-то в Томке течет цыганская кровь... Кое-что она знает, это точно, — понизив голос, сообщила Зинка.
Наконец вернулась Нюрка с драгоценной бутылкой. Марина пить отказалась наотрез, несмотря на уговоры и даже угрозы.
— Не уважаешь, значит, — набычилась Нюрка, по привычке подтягивая уголки платка. — Нехорошо это. Ты наша гостья и должна уважить...
Марина попросила горячего чая. В чай все-таки неугомонные хозяева плеснули полрюмочки.
После второй мать и дочь заметно оживились. На бледном, морщинистом лице Нюрки даже выступил румянец.
— Вот вы, молодежь, на всем готовеньком живете, — нарезая сало, разговорилась она, — а мы как жили? Эх! Бывало, навкалываешься по двенадцать часов, придешь, ноги еле волочишь — и не жаловались. А вы — лодырники. Работать не хочете. Все бы вам подай-принеси...
После третьей Нюрка начала плаксиво расхваливать дочь:
— Зиночка-то у меня — картиночка... Красавица... — она пьяно полезла целоваться к Зинке.
Марина решительно поднялась с дивана. Увидев это, Зинка, отмахнувшись от быстро окосевшей матери, тоже встала и, схватив Марину за руку, потащила к Томке-колдовке. Они зашли в соседний подъезд. Охмелевшая Зинка в коридоре вдруг резко остановилась:
— Подожди тут, я схожу на разведку...
За дверью, где она скрылась, тотчас послышались крики, шум, и через минуту «разведчица» вылетела в коридор, пьяно матерясь.
— Ничего-ничего, — полная решимости, она снова ринулась на приступ.
Марина попятилась к выходу, ожидая повторного «полета», но за дверью, похоже, на сей раз нашли общий язык. Наконец оттуда высунулась взлохмаченная Зинкина голова, она кивком пригласила Марину зайти. Ожидая всего, чего угодно, Марина боязливо перешагнула порог...
Комната неожиданно понравилась Марине — большая, квадратная, после Зинкиного пенала она показалась даже уютной. У окна стояла женщина лет тридцати, действительно похожая на цыганку. Марина тихо поздоровалась.
— Здравствуй, — резко ответила «цыганка».
Зинка с чувством исполненного долга бухнулась на тахту и пьяно засопела.
Зло посмотрев на нее, женщина перевела взгляд на незнакомку:
— Ну, проходи, рассказывай. — она включила электрический чайник, достала из шкафа конфеты, печенье и жестом пригласила Марину к столу.
Устав от перипетий предыдущих суток, Марина молча вытащила из сумки блокнот со стихами и адресом отца и протянула женщине. Та удивленно посмотрела, затем сосредоточенно начала читать, время от времени поглядывая на Марину.
— Значит, отца ищешь? — немного помолчав, спросила Тамара.
— За тетрадью еду, — поправила Марина. — Вот ее хотела бы с собой взять. — она кивнула на спящую Зинку. — Она хорошая, только... — Марина запнулась, — только выпивает много... Ей уехать надо, тогда и пить перестанет.
«Цыганка» вдруг резко рассмеялась:
— Кто перестанет? Зинка? Да ты знаешь ли, какой у нее стаж! Она лет с трех материну бражку ковшами хлебает. С уроков то и дело пьяную домой отправляли. Затем у Нюрки забрали в интернат. Ну а шестнадцать исполнилось — кому она нужна? Опять у Нюрки.
— Тогда ей лечиться надо, — не теряя надежды, упрямилась Марина.
— Наивная ты, — вздохнула Тамара. — Не вылечиться ей. Судьба у нее на лбу написана, с судьбой не поспоришь... Так что ехай отсюда как можно скорее, пока к тебе местные сестрички не прицепились.
— Прицепились, — созналась Марина и рассказала о вчерашнем.
— Та-а-ак, — сверкнув черными глазами, протянула Тамара. Она решительно поднялась из-за стола, отсчитала тридцать рублей и протянула Марине: — Спрячь подальше. Не потеряй...
— Спасибо, — едва слышно прошептала Марина. — Я вышлю.
— Да ладно. — женщина отмахнулась сухой, загорелой рукой. — Поторопись, — она с тревогой посмотрела на спящую Зинку.
Троллейбус до вокзала шел по прямой, но Марина от нетерпения то и дело выглядывала в окно — ей хотелось поскорее оставить этот город...

Все торопимся куда-то,
Все успеть охота нам, —

как всегда, неожиданно застучало в мозгу. Марина замерла, прислушалась к себе, затем вытащила свой заветный блокнот и записала:

То глядим на циферблаты,
То глядим по сторонам.
Объявляют по порядку
Остановки громко, но...
В нетерпении ладошкой
Трем запыленное окно.

Пока она дописывала стихотворение, троллейбус подкатил к вокзалу. Словно во сне Марина нашла расписание поездов, купила билет... Что-то мучило ее в этом стихотворении, слово «запыленное» явно не вмещалось в последнюю строку.
Спрятав билет, она вышла из здания вокзала, прошлась по перрону и, найдя свободную лавочку, села. Вытащив блокнот, Марина внимательно перечитала строчки и нашла еще одно неверное слово — «ладошкой». Оно не рифмовалось со словом «по порядку». Марина жирно перечеркнула слово «запыленное» и написала сверху «замерзшее». «В конце концов, я могла бы ехать в этом троллейбусе и зимой», — размышляла она.
— Эй, подруга, далеко ли собралась? — неожиданно раздалось у нее над ухом.
Марина вздрогнула, подняла голову и увидела перед собой сестричек и Зинку, которая, понурив голову, ковыряла носком туфли гравиевую дорожку.
— Тебе Томка денежек отвалила, верно ведь? — с притворной нежностью обратилась к ней та, у которой сутки назад красовался на шее засос. Сейчас он превратился в противное желтое пятно, от которого Марина не могла оторвать глаз. Вторая толкнула Зинку локтем в бок, и та, словно проснувшись, подсела к Марине.
— Слушай, может, попозже уедешь? Нам тут... Еще немного нужно... — затравленно озираясь, произнесла она, обдав Марину перегаром.
— Ну, чего молчишь! — теряя терпение, выкрикнула первая сестричка и неожиданно махнула перед глазами Марины стальным бритвенным лезвием...
Но не успела Марина испугаться, как увидела за спиной приближающихся стражей порядка. Она сидела ни жива ни мертва, когда милиционеры, ничего не заподозрив, медленно прошагали мимо ее лавочки.
Когда поезд тронулся, Марина снова раскрыла свой блокнот и заменила слово «ладошкой» на слово «перчаткой». Все встало на свои места.

...Объявляют по порядку
Остановки громко, но...
В нетерпении перчаткой
Трем замерзшее окно.

В плацкарте кроме Марины ехали двое мужчин, которые тут же, расстелив матрацы на верхних полках, легли отдыхать. Пожилая женщина, которая долго возилась со своими узлами и чемоданами, наконец, устроив свой скарб, начала потихоньку выкладывать на столик ужин: яйца, колбасу, хлеб...
Марина аккуратно положила в кармашек светло-коричневой куртки свой блокнот, повесила над изголовьем дорожную сумку и принялась листать забытый кем-то номер «Крокодила». Женщина время от времени бросала любопытные взгляды на девочку. Наконец она не выдержала и спросила:
— Далеко едешь?
— До конца, — не расположенная к разговору, сухо ответила Марина.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком колес.
Поезд уже набрал скорость, когда за окном замелькали названия маленьких пригородных станций. Марина собралась было расправить постель, чтобы побыстрее окунуться в спасительный сон, как в эту минуту перед ней словно из-под земли выросла... лохматая Зинка.
Зинка обалдела от неожиданности: было видно, что она обошла несколько вагонов и уже отчаялась найти Марину... Постояв немного и переведя дыхание, она присела на краешек сиденья.
— Я с тобой решила... — наконец хрипло выдохнула она.
Женщина, обмакнув яйцо в соль, так и не донесла его до раскрытого рта, переводя удивленный взгляд с неожиданно появившейся лохмушки на соседку.
— Это моя сестра, — поспешно объясняла обрадованная Марина.
Девочки вышли в тамбур.
— Понимаешь, надоело... Ну их всех... Я решила уехать с тобой, — отрывисто говорила Зинка, часто и глубоко затягиваясь дешевой сигаретой и пряча глаза за клубами густого сизого дыма.
— Ну и хорошо, — не скрывала радости Марина. — Ну и здорово! А насчет билета не беспокойся — поговорим с проводницей, может, найдет где местечко... В крайнем случае на одной полке разместимся. Устроимся как-нибудь, учиться поступим... — мечтала она.
— Конечно-конечно, — поспешно кивала головой Зинка.
Они вернулись на место. Зинка то и дело ерзала, оглядывалась в проход — не идет ли проводница.
— Пить что-то хочется. Может, принесешь стаканчик водички? — попросила она Марину.
— Может, чаю?
— Нет-нет, мне водички, холодненькой.
Марина понимающе кивнула и двинулась вдоль плацкарты, выстраивая в голове план разговора с проводницей. Но проводницы на месте не оказалось, а у крана с холодной водой выстроилась очередь из трех человек. Девочка подождала, когда все напьются, нацедила полный стакан и понесла его осторожно, боясь расплескать.
Соседка доедала ужин. Зинки на месте не было.
Поставив стакан на столик, Марина вопросительно посмотрела на женщину. Та, тщательно вытерев рот бумажной салфеткой, объяснила:
— Взяла твой кошелек из сумки и сказала, что идет в ресторан за бутербродами.
В это время поезд затормозил на первой большой пригородной станции. Догадка кольнула Марину прямо в сердце. Через минуту поезд тронулся. От сильного толчка вода из стакана выплеснулась на столик. В гнетущей тишине прошло минут пятнадцать, затем полчаса. За окном начало темнеть.
— Что-то долго не идет твоя сестра, — тревожно сказала пожилая соседка.
— Она не придет. Она вышла на первой станции. Ей маму жалко. Нас двое у мамы — и больше никого... Вот она и вернулась...
— Да сестра ли она тебе? — почувствовав неладное, заволновалась женщина.
— Сестра, — едва сдерживая слезы, прошептала Марина.


Часть II
Второй этаж

Гостиница в городе была одна-единственная. Выезжая в центр, Марина несколько раз прохаживалась мимо серого старинного здания, не решаясь подняться по ступеням, чтобы открыть тяжелую дубовую дверь. Спустя некоторое время ее снова тянуло к этому месту. И вот однажды...
— Что тебе, деточка? — прямо у входа за небольшим столиком сидела вахтерша и ласково глядела поверх очков.
— У вас тут... Месяц назад музыканты жили, — собравшись с духом, произнесла вошедшая.
— Жили-жили... — печально согласилась вахтерша, снимая очки.
Марина, предчувствуя неладное, внутренне сжалась.
— Несчастье с ними произошло, — вздохнула женщина. — Погиб тут один из них — самый главный. — Она назвала Маринину фамилию. — Музыканты — одно слово... Понятно, выпили перед отъездом. Побежали на остановку, торопились... Автобус-то уже тронулся — двое успели заскочить, а этот, — она снова повторила фамилию Марины, — подвернул ногу, оступился да и ударился головой об какую-то железку. Сразу насмерть. Нелепо, конечно... Мужчина еще молодой... дети, наверное, остались, — словно сквозь вату слышала Марина.
Она долго не могла открыть дверь, наконец протиснулась на улицу и направилась к остановке. Завидев автобус, вздрогнула... Постояв в нерешительности, побрела до общежития пешком.
Она шла по мокрым от последнего летнего дождя улицам и думала о том, что все провинциальные города одинаковы. И этот город, где она вынужденно остановилась, был как две капли похож на предыдущий и даже чем-то напоминал ее родной поселок...
В поезде, когда Зинка утащила у Марины последние деньги, пожилая соседка по плацкарте почувствовала настроение девочки и начала с жаром уговаривать остановиться в их городе и устроиться на завод «Севкабель».
— Там и общежитие дадут, и денег авансом выпишут...
Марине было все равно — на завод так на завод, только название казалось каким-то неблагозвучным.
«Сивкабель», «Сивкабель»... — повторяла женщина, и Марине все время слышалось сокращенное «сивый кобель»...
Когда утром она сошла с поезда и начала спрашивать у прохожих дорогу, то говорила:
— Как мне пройти к заводу?
— К какому? — следовал вопрос.
— Ну, как его... — мучительно краснела Марина.
— «Севкабель»?
— Ага, — кивала она, упорно не произнося неловкого названия.
Но хоть название и казалось неловким, все у Марины сложилось удачно: ей сразу же дали место в общежитии и выписали аванс — все как говорила женщина.
— И в вечернюю школу, — строго посмотрел на нее седой старик, начальник отдела кадров.
— Конечно-конечно, — обрадовалась Марина и вытащила аттестат об окончании восьми классов.
Глянув в документ, старик подобрел, что-то черкнул, кому-то позвонил и, весело глянув на Марину, сказал:
— Ну, добро... Учись-работай, девонька!
Общежитием оказалось старинное двухэтажное здание, принадлежавшее в стародавние времена местному купцу. Комнаты были разных размеров, и в некоторых, особенно на втором этаже, жило по четыре человека. Марину поселили внизу, в маленьком закутке. Комнатушка была на двоих, но соседка, жившая у родственников, появлялась в общежитии редко, и Марина вскоре почувствовала себя хозяйкой отдельной комнаты. После стула между окном и этажеркой пространство в четырнадцать метров показалось ей отдельным взрослым раем. Комнатка была небольшая, но уютная — единственное окно выходило не на проезжую часть, а в сквер, который раскинулся прямо за окном.
— Ура! — прошептала Марина, боясь спугнуть удачу.
Первым делом она вымыла окно и стол, сорвала со стен дешевых эстрадных звезд из журнала «Советский экран» и повесила над кроватью календарь...
На работу она старалась являться вовремя. Небольшую мастерскую с горшками цветов, вечно кипящим чайником и яркими картинками на стенах, в которой хозяйничали две женщины, можно было бы принять за обычную жилую комнату, если бы не рабочие столы, заваленные огромным количеством гирь разной величины. С этими гирьками и пришлось повозиться Марине, измеряя точный вес каждой. Зачем все это, она не смогла бы объяснить, потому что не вникала и не задумывалась над механически выполняемой операцией. Женщины видели, что девчонка «витает в облаках», но относились к ней не так строго, списывая рассеянность на молодой, влюбчивый возраст. С вечерней школой было еще проще: с первых же дней все в классе поняли, что Марина не обычная ученица вечерней школы, куда приходят в основном за тем, чтобы получить злополучный троечный аттестат, устав от мытарств дневного обучения. Марина почти все предметы знала на «отлично», а по литературе могла заменить преподавательницу...
С первой же получки Марина отправила долг Томке-колдовке, сочинила матери письмо с подробным описанием своего житья-бытья и только умолчала о трагическом случае с отцом.
Некоторое время она жила особняком, приглядываясь к своим соседям. Приглядывались и к ней — общежитие было маленьким, и каждый новичок становился объектом пристального внимания. Время от времени Маринино одиночество нарушала соседка по комнате. Устроившись на своей постели, она доставала из тумбочки зеркало, извлекала из глубины своей сумочки пудреницу и, смачно плюнув в черную картонную коробочку с тушью для ресниц, начинала сосредоточенно их наращивать. За этим занятием она могла проводить часы. В результате операции ресницы становились мохнатыми, и, когда девушка сильно моргала, подсохшая тушь осыпалась на припудренные щеки.
— Ну вот, — удовлетворенно вздыхала она, закончив наводить марафет. — Так, значит, говоришь, парня у тебя пока нет...
— Нет, — иронически соглашалась Марина.
— Ну, ничего, оглядишься — найдешь. — соседка машинально засовывала в тумбочку зеркальце, вскакивала с постели и, моргнув на прощание мохнатыми ресницами, надолго исчезала.
Из соседней комнаты новенькую стали приглашать по вечерам на чай. Чтобы не очень докучать своим присутствием, она устраивалась с книгой где-нибудь в уголке и сидела тихо, как мышь. Девушки были постарше Марины. Люда, приехавшая из деревни, напоминала свежий сдобный каравай, парное молоко и что-то такое прочное, крестьянское, от чего делалось спокойно на душе. Лицо у нее было белое, румяное. Не по годам развитые груди выпирали из узкого халата. Ясные голубые глаза темнели, когда Люда сердилась. Антонина была старше своей подруги. Сразу же после интерната она устроилась на этот завод, где и работала по сей день. Родных у нее не было, но на детдомовскую Тоня не походила, может быть, потому, что заворачивала на голове из своих длинных волос высоченную прическу, а может быть, потому, что очень старалась не быть сорванцом, что надолго застревает в детдомовских. Но так или иначе, Антонина держала марку — была взрослой, строгой и добропорядочной, то есть не курила, не пила и не ругалась матом. От интерната у нее остался только пронзительный свист, который приводил Марину в неописуемый восторг.
— Тонь, свистни разок, — приставала Марина с горящими глазами.
— Ну ладно, — соглашалась в очередной раз строгая Антонина. Она раскрывала окно, высовывала в сквер свою черную башенку из волос и, сунув в рот четыре пальца, свистела так, что у Марины темнело в глазах.
Как впоследствии убедилась Марина, все девушки в общежитии в основном делились на эти два типа — деревенские и детдомовские. И естественно, как и в любое общежитие, сюда постоянно ломились парни. Первые неудобства своей светелки Марина ощутила однажды ночью, когда в ее окно бесцеремонно забарабанили:
— Эй! Открывай!..
— Кто здесь? — открыв форточку, возмутилась Марина.
— «Кто-кто»... На второй этаж мне нужно, открывай!
— А двери для чего?
— Ты что, дура? — возмутился подвыпивший. — Время-то сколько — все двери закрыты.
— Вот именно «время-то сколько», — передразнила Марина и с шумом захлопнула форточку.
— Ну, ты у меня... — разразился угрозами парень и перешел к другому окошку.
Марина слышала, как, слегка попрепиравшись, Люда с Тоней все-таки открыли парню окно. За стенкой что-то грохнуло, скрипнула дверь, и парень протопал вверх по лестнице. Наутро Марина сказала соседкам, что слышала, как они пропустили пьяного.
— Да это свой — Витька Кашин, работаем вместе... И потом, с ним лучше не связываться — дороже обойдется, — объяснила Антонина.
Иногда вечерами парни приходили в гости в соседнюю комнату. Марина исподлобья наблюдала за ухажерами. Иначе было и не назвать эту разухабистую братию, которая разговаривала с девушками исключительно на своем языке. Заметив новенькую, парни поначалу пытались заговорить с ней, но, видя на свой порыв неадекватную реакцию и неизменную книгу в руках, быстро теряли к Марине интерес.
— Скока время? — скаля зубы, подкатывал к Марине очередной ухажер и очень удивлялся тому, что девушка, взглянув на часики, искренне называла час. А однажды, когда у Марины не было на руке часов, она даже выскочила в коридор, чтобы взглянуть на большие стенные. Это показалось настолько ненормальным, что парень растерялся, потому что на вопрос «скока время?», естественно, нужно, кокетливо стрельнув глазками, фыркнуть: «Три беремя, без пяти болтается!» Тогда разговор завязывался сам собой. Препирающиеся стороны очень даже понимали друг друга, а иногда сразу после такого «содержательного диалога» завязывалась тесная дружба.
Но вскоре за одинаковым внешне поведением ребят Марина все-таки разглядела, что они разнятся между собой: одни — спокойные, с юмором, другие — задиристые, агрессивные, и был еще один — Витька Кашин.
Если бы Витька молчал и не корчил рож, можно было бы назвать его красивым. Высокий, стройный, с пронзительными синими глазами, он задерживал на себе много взглядов. Но как только он открывал рот, пытаясь выразить свои мысли, наступало жестокое разочарование.
— Ну, ты чё, чувиха, — увидев однажды Марину у Тони с Людой, заерничал Витька, — откедова такая? Ишь ты, бляха-муха, книжки читает...
Витька скорчил одну из своих самых противных рож и щелкнул Марину по носу.
— Отвяжись, — вступилась Люда, темнея глазами, — это наша соседка.
— Ах, во-от кто меня ночью не пустил, — осклабился Витька. — да я т-тя, мокрица... — растопырив два пальца, он завертел ими перед Мариниными глазами.
Марина, отбросив книгу, стремительно вскочила со стула, подтянулась на спинках стоящих рядом кроватей и изо всех сил двинула ногами в грудь своего обидчика. Не ожидая такого отпора, Витька потерял равновесие и вывалился из комнаты в коридор, распахнув спиной двери. В коридоре оглушительно заржали. Агрессор, покраснев как рак, вскочил на ноги, погрозил здоровенным кулаком и, хлопнув изо всех сил дверью, ретировался.
Вечером к Марине постучали. Отчего-то решив, что это пришел расплачиваться за недавний позор стукнутый Витька, Марина, готовая к очередной потасовке, решительно распахнула дверь. За порогом стоял некто маленького роста, с веснушчатой физиономией и рыжими кудряшками до плеч. Одето явление было в невероятного фасона курточку, всю в самодельных заклепках, в черные, сильно расклешенные книзу брюки с настоящим солдатским ремнем. Физиономия, хитро прищурив один глаз, по-кошачьи ухмыльнулась.
— Привет, — нахально подмигнув, произнесло нежданное-незваное, и Марина по голосу определила, что перед ней существо пола скорее женского, нежели мужского.
— Привет-привет, — пробормотала она, косясь на руки вошедшей, вдоль и поперек испещренные надписями.
— Я оттуда, — пояснила пришедшая, показывая большим пальцем на потолок.
Марина поняла, что имеется в виду второй этаж.
— Проходи, — пропустила она незваную гостью в комнату.
— Вася, — протянула руку для пожатия вошедшая, и Марина успела разглядеть несколько крупных аббревиатур типа ЗЛО и СЛЖБ, далее шли имена — «Вася плюс Соня» и какие-то цифры...
— Василий Иванович, — пояснила Вася.
— Кто это? — не поняла Марина, отчетливо видя перед собой девчонку.
— Да нет... назвали-то меня Олей, а зовут Васей, ну — кот Васька бывает. Ну вот, Вася да Вася, я уже привыкла. А для шутки иногда Чапая приплетут...
— Ну и имен у тебя! — искренне удивилась Марина.
Вошедшая с любопытством оглядела полочки с книжками, затем, подойдя к столу и увидев портретик Блока в самодельной рамочке, кивнула уважительно:
— Пушкин...
Марина, не выдержав, рассмеялась. Очень уж подходило приклеенное кем-то имя Вася этой котообразной физиономии. Пожав плечами, гостья устроилась у стола и, изучая Марину маленькими зелеными глазками, вкрадчиво промурлыкала:
— А у нас тут наверху небольшой сабантуйчик намечается... Не хочешь присоединиться?
— Да нет... — все еще продолжая улыбаться, отказалась Марина.
— Ну, тогда, может, троячок до получки? — попросила Вася.
— Нет, — наученная горьким опытом, отрезала Марина.
— Да-а, — скисла неожиданная гостья, кося глазом на подоконник, где лежали сыр и колбаса.
— Хочешь? — перехватила ее взгляд Марина.
— Не откажусь, — без особого энтузиазма согласилась та.
Они нарезали хлеб с сыром, колбасу и сели ужинать. Закончив ужин, Вася попросила закурить.
— Ты где работаешь? — поинтересовалась Марина.
— Нигде, — равнодушно ответила Вася.
— А живешь здесь как?
— Никак. — Вася выдержала паузу, любуясь произведенным эффектом. — Подпольно. У меня тут много детдомовских подружек, вот и живу... Да ничего, жить можно, я шустрая, меня голыми руками не возьмешь, — похвасталась она, утирая рукавом кошачью физиономию. — Вообще-то я творческий человек.
— Вот как...
— Ложки у тебя есть?
— Есть... А что? — Марина достала ложку и с веселым интересом глянула на Васю.
— Давай еще одну...
Гостья закинула ногу на ногу, просунула веснушчатый указательный палец правой руки между двумя ложками и, лихо застучав по колену, запела жалобным голоском:

По приютам я с детства скитался,
Не имея родного угла,
Ах, зачем я на свет появился,
Ах, зачем меня мать родила...

— Ух ты! — восхитилась Марина. — Где научилась?
— Жизнь научит, — аккуратно кладя на стол нехитрый инструмент, отрезала Вася. — Так, значит, компанию нам не составишь... Жаль. А я думала, ты — своя. Видели мы, как ты Кашу уделала.
— Какую кашу? — не поняла Марина.
— Витьку Кашина. Это ведь ты его бомбанула так, что он жопой дверь выбил?
— А-а, — покраснела Марина. — За дело получил.
— Вот я и говорю. Мы думали, крутая девка — своя, а ты тут книжки-коврижки...
— Угу, — то ли вызывающе, то ли согласительно кивнула Марина.
— Ну, пока, — видя, что разговор исчерпан, попрощалась Вася. — Если надумаешь, поднимайся — у нас там весело, — не теряя надежды, подмигнула она.
«Ишь ты», — заперев за Васей дверь, усмехнулась Марина.
Честно говоря, неблагополучный второй этаж давно волновал ее воображение. Она слышала по вечерам веселый шум и музыку, доносящуюся сверху. Оттуда спускались странные, необычные личности типа Васи... Внизу же все было тихо, пристойно и пресно. Марину уже удручали Люда с Тоней — режим их дня она знала наизусть. Такая размеренная, однообразная жизнь искрометной Марине была в тягость, но подняться на второй этаж она все еще не решалась.
С Витькой Кашиным Марина столкнулась в заводском коридоре. От неожиданности оба замерли, не зная, как реагировать друг на друга. Первой из столбняка вышла Марина.
— Как здоровье? — вопрос прозвучал двусмысленно и насмешливо.
Витька не нашелся, что ответить, и было видно, что в нем борятся сразу несколько чувств: ему бы и хотелось отплатить «мокрице» за обиду, но, с другой стороны, псих уже прошел, и на смену явился интерес к этой не похожей ни на кого девчонке... Опять же гордость не позволяла запросто подойти к ней и пригласить в кино или на танцы.
Так и не решившись ни на что, пунцовый как мак, он отвернулся и зашагал своими длинными ногами по заводскому коридору.
— Да он парень-то не такой уж плохой. Наоборот даже — добрый, — рассуждала за вечерним чаем взрослая Антонина, — просто стесняется своей доброты. Вот и скрывает ее изо всех сил показушной наглостью... Горяч, конечно. Если что не по нему, обидится, не дай бог — таких дров наломает!..
— К кому же он на второй этаж ходит? — стараясь выглядеть как можно равнодушнее, спросила Марина.
— Ко всем по очереди... Постоянной девчонки у него нет, — подхватила разговор Люда, знающая в общежитии про все сердечные дела.
— Ин-те-рес-но, — протянула Марина, — какой же резон со всеми амурничать?
— А какой резон дома с пьяными родичами сидеть? — парировала Тоня.
— Вот именно, — подхватила опять Люда.
Марина боялась себе признаться, что чересчур интересуется своей «жертвой», и все-таки мысли ее то и дело кружились около него. Она вспыхивала, вспоминая, как Витька щелкнул ее по носу и обозвал мокрицей. «Сам мокрица несчастная... Получил небось... и поделом», — заглушая где-то в глубине души шевелящуюся жалость, сердилась Марина.
Ночью неожиданно забарабанили в дверь. Грохотали кулаком, приказывая немедленно открыть. Накинув халат, Марина тревожно спросила:
— Кто там?..
— Милиция. Открывай!
Едва Марина повернула ключ, как в комнату ворвались двое в форме. За ними вошла девушка в каракулевом пальто и такой же шапочке. Лицо девушки показалось Марине знакомым. Когда вспыхнул свет, она разглядела вошедших.
— Надо под кровати заглянуть, — окинув с ног до головы презрительным взглядом сонную Марину, фальцетом приказал первый ворвавшийся.
— Надо так надо, — подчинился второй, басовитый, и, слегка отодвинув хозяйку, опустился на четвереньки и начал обследовать пространство под обеими кроватями. Закончив обыск, он поднялся, отряхнул полы шинели и посмотрел на девушку.
— Да нет здесь никого, — глядя куда-то в сторону и не поднимая полуопущенных век, сказала она. — Девчонки давно спят. Может, не стоит больше никого беспокоить? — и она медленно начала поднимать ресницы. Когда она распахнула их, словно полы халата, обнажая что-то запретное, басистый, не успев отвести взгляда от ее огромных глаз, в которых, словно золотые рыбки, поблескивали блики от электрической лампочки, залился краской.
Марина тоже смутилась — она узнала девушку. Это была комсорг цеха, которая все свободное время проводила здесь, в общаге, на втором этаже, только без красной повязки дружинника, которая красовалась сейчас на ее руке.
— Кхм, — нерешительно кашлянул басистый, — может, и правда не стоит...
Но начальник троицы уже направился из комнаты и загрохотал сапогами, поднимаясь на второй этаж.
Едва Марина успела закрыть дверь, как сверху кто-то свалился под ее окно. Выключив свет, она отдернула шторку и высунула голову в форточку — в снегу барахталась Вася.
— Эй, — тихонько позвала ее Марина, — давай сюда! — она дернула ручку шпингалета, открыла окно, и в следующую секунду снежная, запыхавшаяся беглянка кубарем вкатилась в ее комнату.
— Тс-с! — зашипела на нее Марина. — тут милиция ходит...
— Знаю, — глухо проворчала Вася, — это за мной... Очередная облава. Они время от времени устраивают такое. Но все, слава богу, пока нормально... — Вася отдышалась и, потирая зашибленную коленку, весело подмигнула Марине: — Испугалась?
— Да не то чтобы... — пожала плечами Марина. — А эта, каракулевая, что с ними делает?
— Сонька-то?.. Это наш человек. Если б не она, меня бы давно схватили. Она спецом с ними ходит, чтобы умаслить, если что... Видела — глазищи как фары. Кто устоит? Никто, — подытожила Вася.
На следующий день Марина пораньше прибежала с работы. Переодевшись и наскоро перекусив, она с замирающим сердцем поднялась на второй этаж. В коридоре было пусто — девчонки еще не вернулись с завода. Вдруг за спиной кто-то кашлянул. Марина вздрогнула и оглянулась. У окна стоял толстый-претолстый парень, в руках он держал букет цветов.
— Здравствуйте, — сказала Марина.
— Добрый день. — толстяк широко улыбнулся и ласково посмотрел на Марину.
Одет он был в торжественный костюм с галстуком, белоснежная рубашка слепила глаза. Рядом на стуле лежали пальто и шапка. Вид его был настолько необычен и неподходящ этому дому, что Марина растерялась и еще раз повторила:
— Здравствуйте...
Молодой человек, однако, не чувствуя никакого дискомфорта, стоял, опираясь о подоконник, словно у себя дома.
— Угощайтесь. — он протянул Марине пачку сигарет.
— Вы... ждете кого-то? — помедлив, спросила Марина.
— Жду, — кивнул толстяк, и глаза его, как показалось Марине, погрустнели.
Какое-то время они молча курили, затем входные двери сначала редко, а затем все чаще начали хлопать. Общежитие постепенно заполнялось шумом и гвалтом. Толстяк напряженно прислушивался к шагам на лестнице. Улыбка окончательно сошла с его лица, когда в очередной раз хлопнула дверь и на лестнице послышался веселый смех. Он поправил галстук, затушил сигарету и устремился было вперед.
— Лиза! — окликнул он появившуюся в сопровождении бритоголового парня зеленоглазую девушку.
— А-а, Саша. Подожди немного, — и девушка упорхнула вместе с бритоголовым в комнату.
Молодой человек снова отступил к окну, переложил букет из одной руки в другую и приготовился ждать.
Наконец по лестнице загрохотали детдомовские. Длинная черная Галка, действительно напоминающая птицу, летела впереди.
За ней топала белобрысая Римка, на ходу закуривая сигарету. Следом семенила вечно улыбающаяся Валя. Увидев Марину, Галка от удивления замешкалась, отчего Римка ткнулась ей в спину и нетерпеливо вскрикнула:
— Ну-у?
— Привет, — поздоровалась Галка, — заходи к нам...
Марина кивнула Саше и направилась за девчонками.
В комнате на одной из кроватей, согнувшись калачиком, спала Вася. Услышав голоса, она беспокойно дернулась, затем подняла голову, спросонья моргая редкими рыжими ресничками.
— А-а, привет, рабочий класс, — пробормотала она и снова бухнулась на подушку.
— Вставай, мы тебе пожрать принесли, — запирая дверь на ключ, сообщила Галка.
Белобрысая Римка, то и дело сдувая челку со лба, завалилась на свою кровать прямо в обуви и задымила, пуская колечки в потолок.
— А у нас гости, — блаженно улыбаясь, пропела Вася, поднимаясь с постели и с любопытством поглядывая на Марину.
На столе появились колбаса, хлеб, сыр, килька, и, не дожидаясь второго приглашения, Вася начала уплетать принесенные продукты.
Утолив голод, она не без труда приподняла большой графин и сделала несколько громких глотков. Насытившись и повеселев, Вася закурила:
— Ну что, у кого какие идеи?
— У меня, — неожиданно сказала Марина.
Все притихли и удивленно посмотрели на дерзкую новенькую.
— Предлагаю маскарад! То есть переодевание. Предлагаю Васю ненадолго переодеть в... Олю и пустить гулять по общаге. И потом — если опять дружина или милиция нагрянет, можно повторить, — выпалила Марина.
— Как это... — растерянно заморгала Вася.
— А вот так! — подхватила восторженная Галка. — Мы тебя переоденем, накрасим, и фиг кто узнает...
— Ура! — закричали обрадованные новым приключением остальные.
— Предложение принимается! Все согласны!
— Я не согласна, — хмуро возразила Вася. — Не хочу я этой вашей помады-косметики... и вообще...
— Послушай, — подсела к ней Марина. — Ведь это же ненадолго и для хохмы. Представляешь, какой прикол будет!..
— Конечно, — подхватила Галка, — мы скажем, что приехала родственница... — тут она запнулась: ни у кого из комнаты никаких родных не было.
Но ее поддержала Марина:
— Вот именно. Скажем, что ко мне родственница приехала... Ну давай, соглашайся.
— Ладно уж, — понемногу поддаваясь общему настроению, нехотя сдавалась Вася. — С тебя бутылка за моральный ущерб, — буркнула она Марине, туша сигарету.
— Ладно-ладно, потом... А сейчас... — Марина оглядела девчонок, — вот ты, Валя. Ростом вы почти одинаковы. Давай показывай свой гардероб. Поищем платьице самое воздушное, колготки, туфельки...
Но Валя, улыбаясь, уже и без того вытряхивала из шкафа свои нехитрые пожитки.
— Вот это! — воскликнула Марина, увидев красное, в белый горох, с рюшечками по подолу платье.
— Ну-ка на фиг такой график! — испугалась Вася.
— Не боись, — ободряюще хлопнула ее по плечу Римка.
— К платью нужен красный бантик! — радостно воскликнула, сверкая черными глазами, Галка. Она полезла в тумбочку и вытащила оттуда красную ленту.
— Та-ак! — удовлетворенно протянула Марина. — Раздевайсь! — подступила она к напуганной Васе.
— Да ну вас, — нехотя стягивая куртку в заклепках, слабо сопротивлялась Вася.
На глазах у девчонок происходило волшебное преображение. Из кота Васьки их подруга превращалась в прекрасную рыженькую Дюймовочку. Бантик очаровательно сидел в ее кудрях и очень гapмонировал с платьем.
— Та-ак! — кричала Марина, чувствуя себя режиссером. — тушь, пудру, помаду, клипсы, кулоны — у кого что есть — быстро на стол!
Худо-бедно наскребли всего помаленьку. Нацепили на уши белые Галкины клипсы, надели бусы... Всего труднее оказалось накрасить Василия Ивановича. Она брыкалась, отталкивала девчонок, размазывала помаду... И все-таки дело было сделано. Оставались туфли.
— Туфли нужны обязательно на каблуках! — провозгласила Марина.
— Еще чего! — возмутилась Вася — теперь уже Оля. — Чтобы я ноги поломала?
— Не поломаешь, — успокоила Римка.
Но нужных туфель ни у кого не нашлось. Пришлось Галке бежать в соседнюю комнату. Оттуда она вернулась с великолепными, поблескивающими лаком красными туфельками и вдобавок притащила белые, по локоть перчатки.
— Молодец! — похвалила Марина, которую очень смущала у своей модели густая татуировка на руках.
Наконец все было готово. Девочки приказали Васе-Оле встать и пройтись по комнате. Когда она процокала туда и обратно, в комнате воцарилась тишина.
— Невеста, — заулыбалась Валя.
— Красавица, — поддержала ее Римка, сдувая со лба челку.
— Кхм, где бы посмотреться, — смущенно покашливая и переступая с ноги на ногу, попросила бывшая Вася.
Галка молча распахнула шифоньер, где во всю длину было встроено зеркало, и Вася, раскрыв от удивления рот, долго всматривалась в свое отражение.
— Это не я! — наконец уверенно произнесла она, напряженно следя за незнакомкой в зеркале.
— Ты! Ты! — закричали девчонки.
— Зато как замаскировалась! — подбодрила ее Марина. — А ну-ка, пройдись по коридору, позаглядывай в комнаты...
В эту минуту в дверь стукнули. Галка повернула ключ, и в комнату вбежала зеленоглазая Лиза.
— Ой! — увидев незнакомую девушку, слегка растерялась она. — У вас гости...
— Это к Марине родственница приехала, — как можно серьезнее представила Галка. — Олей зовут.
— А меня Лиза... Заходите к нам, — улыбнулась ничего не заподозрившая Лиза.
Когда она скрылась за дверью, в комнате раздался взрыв гомерического хохота. Розыгрыш Васе тоже начинал нравиться: прохаживаясь по комнате, она понемногу входила в роль. Марина настаивала на том, чтобы она вышла из комнаты. Наконец, волнуясь, словно перед выходом на сцену, Оля-Вася решилась. Она сначала боязливо выглянула в коридор, затем... вышла. Давясь от смеха, за ней высыпали остальные.
Толстый Саша все еще стоял у окна с букетом цветов. Он изумленно посмотрел на незнакомку в нарядном платье и, когда она приблизилась к нему, в знак восхищения выбрал алый цветок и протянул девушке.
Она вспыхнула, но цветок взяла... Процессия двинулась дальше. И куда бы они ни заглядывали — в кухню ли, в красный уголок или в умывалку, — везде на них обращали внимание, но никто не узнавал в этой нарядной симпатяге с алой гвоздичкой в руке незаконного, но постоянного обитателя общаги.
После обхода участники мероприятия, довольные, вернулись в комнату. Даже Вася хитро улыбалась, помахивая гвоздичкой.
— Сейчас бы Сонька заявилась!.. — мечтательно воскликнула Римка.
— Ну уж нет. — Улыбка мгновенно сошла с накрашенного Васиного лица. — Все! Концерт окончен. — Чего-то испугавшись, она начала срывать с себя яркие аксессуары. И сколько бы ее ни уговаривали подождать, не переодеваться — Вася сдергивала с себя непривычную для нее одежду.
— Ну вот, — облачившись в клеши с солдатским ремнем и в неизменную заклепанную куртку, удовлетворенно вздохнула она.
Схватив с подоконника мыло, она уже направилась в умывалку, но Марина преградила ей дорогу.
— Чего еще?
— Так и пойдешь — с бантиком?..
Время от времени в общежитие приходила Соня. Ее появление здесь было ярким и шокирующим. Невооруженным глазом было видно, что она не вписывается в общежитскую братию. Завидев Соню, Марина в мыслях обращалась к грустному Саше — что-то общее виделось ей в этих двух людях. Марина думала, что, будь она писателем, она непременно соединила бы этих двух людей в своем рассказе, но гениальная жизнь строит свои фантастические сюжеты по своим, непредсказуемым законам, и толстый Саша с неизменным букетом цветов продолжал стоять на своем посту в ожидании своей неверной Лизы, а Соня с гордо поднятой головой, словно шла на прием к королю, поднималась на второй этаж, в детдомовскую комнату, к Васе.
Вечером Марина опять зашла в детдомовскую комнату и увидела улыбчивую Валю, отхлебывавшую из своей фляжки.
— Заправляюсь, — ничуть не смутившись, пояснила та.
В комнате было тихо и сумрачно. Галка, завернувшись в одеяло, спала. Римка, как всегда, пускала в потолок колечки дыма. Вася сидела в напряженном ожидании. Марина почувствовала это тотчас, как вошла.
— Отдыхаем? — спросила она.
— Ага, — радостно кивнула заправившаяся Валя.
— Ну ладно, не буду мешать... — неуверенно пробормотала Марина, готовая покинуть комнату.
— Чего так? Садись. Сейчас Сонька должна прийти, — стараясь говорить как можно равнодушнее, пригласила Вася.
— И что будет?
— Повеселее будет... — выдохнула очередную партию колечек Римка.
Марина присела у стола и, поддавшись общему настроению, уставилась на дверь.
Едва различимый стук каблуков в коридоре привел комнату в движение: неожиданно проснулась Галка, Римка тоже вскочила с постели, заплевав окурок. Валя сделала торжественный глоток из своей фляжки. Вася не пошевелилась, но Марина заметила, как расширились ее зрачки. Длилось все это долю секунды, и, когда дверь распахнулась, в комнате словно вспыхнула яркая праздничная люстра. Соня, в светлой каракулевой шубке, с распущенными по плечам волосами, держала в одной руке шапку и перчатки, а в другой — туго набитую сумку. Слегка споткнувшись взглядом о Марину, она опустила сумку на пол, бросила пальто на спинку кровати, подошла к Васе и поцеловала ее в конопатую щеку. Затем, озорно сверкнув синими глазами, она весело сказала:
— Всем привет!
На столе тотчас появились вино, водка, конфеты, колбаса... Обитатели комнаты загалдели, затолкались у стола в радостном предвкушении. Вася сидела красная и гордая, как индюк, от особого знака внимания. Наконец все устроились за столом.
Ножом была срезана первая пробка, и красная жидкость наполовину наполнила стаканы. Марина задержала любопытствующий взгляд на Соне — в блестящем черном платье с очень смелым вырезом на груди, с маленькими золотыми часиками на запястье и с шелковистыми волосами, она удивительно дико смотрелась в этой грязноватой, обшарпанной общежитской комнатушке. Соня перехватила Маринин взгляд, первой подняла не совсем чистый граненый стакан с вином и с вызовом крикнула:
— За нас с вами!
— Молоток! — похвалила блаженненькая Валя, которая не замедлила последовать замечательному примеру.
Галка нюхала, морщилась вздыхала и охала, прежде чем медленными глотками втянула в себя содержимое стакана. Вася, с усмешкой понаблюдав за всеми, встала, сцепила руки за спиной, нагнулась к стакану, крепко зажала край зубами и, медленно разгибаясь под общее молчаливое восхищение, выпила до дна.
Комната зааплодировала
Осталась одна Марина.
— Ну? — вопросительно кивнула ей Соня. — спишь?
Марина встрепенулась, вдохнула и выдохнула по примеру Зинки и благополучно осушила стакан. Бутылка пошла по второму кругу.
— Нет-нет-нет! — категорически отказалась Соня, и больше ее никто не принуждал. — Гитару! — попросила она.
Улыбающаяся Валя полезла куда-то в шкаф и вытащила на свет постанывающий от нетерпения инструмент.
Хлопнув в ладоши, Галка извлекла из тумбочки новогоднюю гирлянду, ловко зацепила ее за гвоздь на стене и ручку шкафа, воткнула вилку в розетку, и комната вспыхнула разноцветными огнями, напоминая Марине что-то детское и радостное.
Соня, перебирая струны, запела. Ей начала подпевать Галка, забила в ложки Вася, то и дело путая слова, заспотыкалась Валя, но это не мешало литься Сониному удивительному голосу — за одной песней зазвучала другая, затем третья...
Глядя на Соню, Марина понимала, что сегодня та поет для нее. Что-то почувствовала и Вася. Она оборвала песню и начала свою, детдомовскую, изо всех сил лупя ложками по коленкам.
Улучив момент, Марина встала из-за стола и, пробормотав: «Мне пора...» — вышла из комнаты.
В сумерках коридора стоял толстый Саша. Марина подошла к нему, кивнула, как старому знакомому.
— Хочешь вина? — неожиданно спросила она.
Саша благодарно улыбнулся:
— Мне нельзя — у меня порок сердца...
Марина начала медленно спускаться вниз по лестнице. В эту минуту она услышала, как из комнаты вышли, о чем-то громко споря, Соня с Васей. Марина в три прыжка оказалась у своей двери. Повернув ключ, она поспешно нырнула в свою светелку.
По лестнице торопливо спустились. Оглушительно хлопнула входная дверь. С минуту Марина стояла, пытаясь привести мысли в порядок.
Вдруг она накинула пальто, шапку и, растворив окно, вылезла на улицу. Начинало подтаивать. Марина с громким хрустом продавливала темнеющий снег. После каждого шага она замирала — ей казалось, что весь город видит и слышит, как она крадется, словно вор...
Добравшись до угла дома и переведя дыхание, она выглянула на освещенную фонарем улицу и тут же отпрянула назад, прижавшись к холодной стене: два знакомых силуэта медленно удалялись от старинного особняка.
Проклиная себя и колотящееся сердце, Марина повернула назад, к своему окну. Забравшись в комнату, она долго сидела, не зажигая света, пораженная своим поступком.
Спустя некоторое время из соседней комнаты в коридор вывалились подвыпившие ребята и, не желая расставаться со своими подружками, заобжимали их у Марининой двери.
— Ну-тка! — игриво отбивалась рыженькая Люда. — Руки прочь...
— Ну чё ты, чё ты... — басили за дверью.
— Шустрый какой!
— А как же!
— Давай шагай, до завтра, — беззлобно выпроваживала своего Антонина.
В коридоре долго возились, хихикали, пока наконец все не стихло. Переждав немного, Марина постучалась к соседкам.
— Ишь ты, каким это ветром? — открывая дверь, не удержалась и съехидничала Люда.
— Попутным, — улыбнулась Марина.
— Проходи, мы как раз чай пьем, — благодушно предложила Антонина.
Марина присела к краешку стола.
— Как жизнь молодая? — не унималась Люда. — Небось на втором этаже веселее?
— Не хуже, чем здесь, — отхлебывая горячий чай, сдержанно ответила Марина.
— Да уж, наверное, веселей, — поддержала подругу Тоня. — Одна Васька чего стоит! И ты с ними водишься?
— А чем они хуже других? — спросила Марина.
— Ну, знаешь, если все солдатскими ремнями перетянутся, так и женщин не останется, — от возмущения почти в рифму заговорила Люда.
— А женщины это, по-вашему, что? Когда по углам тискают, чувихами называют да смотрят на вас, как... на подстилку? Не знаю, что лучше.
— Ну вот что... — вспыхнула Люда.
— Женщина должна быть женщиной, — пришла ей на помощь Антонина, — выходить замуж и рожать детей.
— ...И потом мотать сопли на кулак, проклиная свою разнесчастную судьбину, как это делают наши бабы на заводе?..
— Не все же, — неуверенно возразила Люда.
— А я разве говорю, что все? — миролюбиво улыбнулась Марина. — Конечно, не все.
— Да уж, это какой попадется, — согласилась Тоня.
— Знаете что, — вдруг вскипела Люда, — это только в сказках любовь да рыцари, а в жизни — мужики да бабы, которые норовят, как бы замуж поудачнее выскочить. Вон взять ту же Соньку...
Марина насторожилась и отодвинула недопитую чашку.
— Жених у нее богатый да родителями облюбованный. Скоро из армии вернется — так только тут ее и видели! Сонька — девка взбалмошная, но хитрая: знает, что красивая, в восхищении нуждается. У парней искать восхищения, сама догадываешься, небезопасно. Вот она и выпендрючивается перед детдомовскими. Васю-то хоть Васей зовут, а она все ж таки — Ольга. Вот вернется женишок, так и забудет Сонька свой второй этаж, словно и не было. И будет она как все! Вот увидишь! — победно выкрикнула Люда и, уверенная в своей правоте, добавила, что это только в кино и в книжках — принцессы с принцами. — А здесь, ну-тка, покажи хоть одного! — наступала она на Марину.
— Пойдем. — Марина поднялась из-за стола и крепко схватила Люду за руку.
— Куда это?
— Принца покажу. На втором этаже стоит...
— Ой, не могу! — расхохоталась Люда. — Это Сашка-толстяк — принц?! Какой же он принц! Малахольный он, к тому же сердечник!
Марина вышла, тихо закрыв за собой дверь.
— Ой, не могу... — все еще слышалось из соседней комнаты. — Сашка-толстяк — принц!..

Весна ворвалась неожиданно. Казалось, еще вчера на улицах темнели сугробы, а под ногами чавкала стылая жижа, и вдруг — набухшие почки на деревьях треснули, выстрелили миллионом зеленых лепестков. Солнце обрушилось всем своим накопленным за зиму теплом и обогрело каждый уголок, выпило каждую лужицу... Откуда ни возьмись, защебетали птицы. Люди заулыбались друг другу. Букеты толстяка Саши стали еще ярче, еще красивее.
Приближается
звонко, дерзко,
все стремительней!
Сгоряча
вмиг проколота занавеска
славной шпагой ее луча.
И спешит она,
угловатая,
и трещит под ногами лед.
Зелень нежная, синь крылатая —
это после произойдет.
А пока что,
дичась, притворствуя,
ветром северным просквозит,
иль царапнет
сосулькой острою,
или заморозком грозит... —

несколько дней назад написала в своем блокноте Марина, а весна уже стремительно перенеслась в свою завершающую стадию.
Марина сдавала экзамены. Труда ей это не составляло никакого, и поэтому в ученическом отпуске времени было навалом. На работе одна из женщин, у которой сын служил за границей, неожиданно предложила Марине настоящий джинсовый костюм — брюки и куртку. Это было что-то невообразимое! Джинсы только-только стали появляться в городе, и обладатель этого бесценного прикида был носителем последнего писка моды. Марине пришлось выложить всю получку, подзанять немного, и... Все были убиты наповал! Костюм был настоящий, не самопальный — с фирменной этикеткой и, главное, сидел что надо. Марина поднялась в глазах окружающих до небес. В транспорте молодые люди с нескрываемой завистью косились на нее, на улице оглядывались, разинув рот, а в общаге восторгам не было конца. Больше всего костюм подействовал на Васю. Все ее самодельные заклепки, широкие клеши и даже солдатский ремень вмиг потускнели перед настоящей джинсовой фирмой. Вася захандрила. Она перестала замечать Марину и, убитая горем, не брала в руки даже своих любимых ложек.
Витька Кашин, словно коршун, делающий круги над своей добычей, наконец клюнул — пригласил Марину в кино. С тех пор это стало ритуалом, и в глазах общаги Витька стабильно закрепился за Мариной. Она почувствовала еще большую перемену в отношении к ней.
— Ну вот, — кряхтела заискивающе Люда, стараясь напялить на свои широкие бедра узкие Маринины джинсы, — я же говорила — девка ты модная, красивая. А таких парней, как Витька, — днем с огнем. И чем ты его присушила, а? — льстиво заглядывала она Марине в глаза. — Уф, не налазеют, — в очередной раз с сожалением отступала Людка, стаскивая джинсы.
— Ты ведь брюки не любишь, — улыбалась Марина.
— Так это же джинсы!!! Голова — два уха...
Хождения на вечерние сеансы кончились тем, что Витька был допущен наконец в Маринину светелку. Он явился принаряженный, с традиционной бутылкой вина и кульком конфет.
Удивленно покосившись на корешки книг, стоящих на полочке над кроватью, парень прошел к столу, поставил бутылку и заговорщически подмигнул Марине:
— Выпьем?..
— Выпьем. А дальше что?..
Витька довольно хохотнул, но промолчал.
Закончив с бутылкой, он, как и предполагала Марина, полез целоваться, затем начал валить ее на постель. Марина поначалу добросовестно сопротивлялась, но потом вдруг сказала:
— Раздевайся!
Они разделись и забрались под одеяло. За окном вовсю бушевала весна. Марина неловко сжималась, не зная, куда деть руки. Поцелуи душили ее, и она думала об одном: скоро ли конец...
Наконец Витька откинулся, закурил и, пустив дым в потолок, сказал мечтательно:
— Пожрать бы...

В самом начале лета, когда дошедшая до безумия весна, словно утомившись и обессилев, передала свои права самому желанному времени года, умер Саша. Теперь место у окна, которое он занимал, как бессменный часовой, пустовало — никто не решался занять его. Даже влюбленные пары, время от времени выбегающие в коридор, чтобы пообжиматься, уходили либо в красный уголок, либо в умывалку... К Лизе по-прежнему приходили то бритоголовые, то длинноволосые... И только Марина словно осиротела. Купив на рынке две бордовые розы, глубокой ночью, пока все спали, она поднялась на второй этаж и положила их на подоконник рядом с самодельной пепельницей...
А через несколько дней у входа в общежитие висело объявление о том, что в красном уголке такого-то числа, в такое-то время состоится встреча с таким-то писателем.
В общежитии, кроме Люды и Антонины, у которых еще не подошло время отпуска, остались почти одни детдомовские, и в назначенный час, чтобы хоть как-то убить тягучее жаркое время, остатки обитателей особняка сползлись в красный уголок. Марина сагитировала Тоню с Людой, и они тоже поднялись на второй этаж.
Взглянув на окно в конце коридора, Марина замерла: на подоконнике рядом с пепельницей в бутылке из-под молока как ни в чем не бывало стояли свежие розы. «Не может быть!» — подумала в замешательстве Марина (дней пять она не поднималась на второй этаж). Подойдя ближе, она разглядела, что розы действительно свежие — с капельками росы на лепестках, но не бордовые — алые... Марина затаила дыхание, боясь поверить догадке, которая шевельнулась в глубине ее души...
В красном уголке собралось человек десять, не больше. В такой день не больно-то кому хотелось париться в помещении, хоть какая знаменитость ни появись. Пока девушки рассаживались, писатель бережно перекладывал с места на место две свои книжицы.
Он был лет сорока, а то и меньше, с начинающей проступать на затылке плешью. Впрочем, выглядел он бодро и оптимистично.
— А ничего мужичок, — шепнула Люда.
Марина пожала плечами. Выступающий говорил складно, все больше воодушевляясь сам от себя. Слушательницы внимали ему вполуха — кто-то чистил ногти, кто-то шептался, обсуждая внешность не очень еще старого мужчины, а блаженненькая Валя, как всегда, хлебнув из своей волшебной фляжки, сидела и улыбалась.
— Девушка, я что, очень смешно рассказываю? — не выдержал писатель.
— Нет... — Валя растерялась.
— Что же вы все время улыбаетесь?
— А что, нельзя? — сдув со щеки свисающую челку и демонстративно закинув ногу на пустующий стул, с вызовом заступилась Римка.
Писатель прочистил горло, но связываться с Римкой не стал. Он сбился и теперь тщетно пытался поймать за хвост ускользающую мысль — блуждая по индифферентным лицам девушек, он искал того, а вернее, ту, на ком можно было бы сосредоточиться.
Наконец его взгляд остановился на Марине.
— Так вот, как я уже сказал, вдохновляют меня до сих пор родные деревенские места, где я родился и вырос. Живут там милые и доверчивые люди, которые и являются героями моих рассказов. Так что любовь к родине — основная тема моего творчества. А кстати... поднимите руки, кто читал эти книги, — произнес писатель, взмахнув над головой двумя книжицами, как вымпелами.
Оказалось, что никто из присутствующих его книг не читал.
— Печально, — пробормотал подавленный писатель. — Стыдно быть безграмотным в наше-то время, — голос его зазвенел, — и стыдно не любить своей родины!..
— А мы разве не любим? — опять возмутилась Римка, с грохотом закидывая вторую ногу на стул.
— А позвольте узнать, что же вы читаете? — он метнул свой гневный взгляд на развалившуюся девицу.
— Мопас-с-сана, — презрительно присвистнула Римка, точно сплевывая сквозь зубы.
— Оно и видно, — вспотел оскорбленный труженик пера.
Когда девушки, грохоча стульями, начали расходиться, Марина нерешительно подошла к выступавшему и, стараясь скрыть волнение, сказала:
— Можно мне с вами поговорить?.. Я пишу стихи.
Писатель оценивающе посмотрел на тонкую Маринину фигуру, не ускользнули от его взгляда и модные джинсы...
— Можно. Отчего ж нельзя? — улыбка слегка тронула его губы. — Ты где живешь?
— Внизу.
— Тогда спустимся! — окончательно повеселев, сказал писатель.
Звали его Владимиром Петровичем.
— Можно просто — Володя, — заметил он, от души пожимая Маринину руку.
— Ишь ты!.. — удивился Владимир Петрович, разглядывая корешки книг. — Читаем?
— Читаем, — улыбнулась Марина. — И не только Мопассана.
Немного потоптавшись возле полок, а затем, потеряв к ним всяческий интерес, инженер человеческих душ заговорщически подмигнул Марине и полез в портфель, где вместе с драгоценными творениями дожидалась своего часа бутылка водки.
— Ну вот, — водрузив ее на стол, Владимир Петрович удовлетворенно вздохнул. — Замуж-то не собираешься? — игриво блеснув широко расставленными глазами, спросил он.
— Я стихи пишу, — сказала Марина и протянула ему блокнот.
Владимир Петрович, нацелившийся было на бутылку, досадливо поморщился, но блокнот взял и начал листать. Пока он читал, Марина сидела тихо-тихо, как мышь.
— Ишь ты... — снова удивился писатель. — хорошие стихи. Можно сразу в печать отдавать... Поступай в литературный институт. Хочешь, я тебе помогу? — вскрывая серебристую пробочку и разливая водку по стаканам, снова подмигнул он.
— Чего же мне помогать, если стихи, как вы сказали, хорошие?
Владимир Петрович с изумлением посмотрел на самоуверенную девушку и расхохотался:
— Ну-ну...
Он залпом осушил стакан, поморщился и снова, уже с раздражением, взглянул на Марину:
— Ну-ну... Послушай, а парень-то у тебя есть? — хмелея и хрустя свежим огурцом, снова вернулся к любимой теме гость.
Марина устало вздохнула и пожала плечами:
— А какое это имеет отношение...
— Самое прямое: женщина должна посвящать стихи мужчине.
— А если морю, луне, деревьям или... самой себе? — спросила Марина.
— Ну-у... все равно, — наливая себе и подливая в нетронутый Маринин стакан, пробормотал писатель. После второго его раскосые глаза налились тяжестью, окончательно забыв о литературе, он навалился на анекдоты: — Народный юмор — это же гениально! Вот, например: муж уехал в командировку, а к жене приходит любовник...
— Владимир Петрович, вы закусывайте.
— Слышь, давай на «ты», чего нам выкать. — он пересел на Маринину кровать и обнял ее за плечи.
Марина пересела на стул.
— Ты знаешь, как мне трудно живется... Никто меня не понимает... Таланту всегда трудно... Поцелуй меня...
Марина с надеждой поглядывала на дверь. Вот-вот должен был появиться Витька.
— Ты знаешь, скольких трудов мне стоили эти книги!.. Скольких мне ублажить пришлось. Жену редактора — р-раз, еще одну важную особу — д-два... — он пьяно загибал пальцы. — Так что тебе, можно сказать, еще повезло, что ты…, это... меня встретила. Ты что думаешь: написала «Кап да кап» — и дело в шляпе?! Ах ты, моя умница. Да ты знаешь, кто я?! Я — певец родного края!
В эту минуту на пороге появился долгожданный Витька. Обалдев от представшей перед ним картины, он молча двинулся на писателя.
— Ну-ка, ты, певец... — Он схватил пьяного за грудки.
— Это Владимир Петрович, — вступилась Марина, — член Союза писателей, он выступал у нас в красном уголке. А здесь он потому, что согласился посмотреть мои стихи.
— Какие еще стихи?.. — Витька недоверчиво покосился на Марину. — Ну и что, посмотрел? — он зло уставился на испуганного писателя.
— У вашей девушки действительно неплохие д-данные, — трезвея и слегка заикаясь, оправдывался писатель.
Но Витька, не желая слушать никаких объяснений, все теснил и теснил его к выходу. Оказавшись за дверью, Владимир Петрович некоторое время потоптался в коридоре, затем стукнулся к соседкам. Люда с Антониной приняли местную знаменитость с бурной радостью. До глубокой ночи за стенкой слышались музыка, анекдоты и восторженные голоса.
Розы на подоконнике сменились полевыми цветами... Кто-то старательно менял воду в бутылке.
А вскоре общежитие облетела новость: Соню сняли с комсоргов за развал работы.
— Ерунда, — резюмировала всезнающая Люда, — ничего страшного. У Соньки вот-вот парень из армии вернется, выйдет она замуж, пойдут детки — и дело в шляпе.
Строгая Антонина, по-своему переживая за бывшего комсомольского вожака, объясняла такой поворот дел тем, что во всем виноват второй этаж и, конечно, сама Соня, «которая у всех на виду болтается с детдомовскими хулиганками, чем окончательно испортила себе репутацию...»
— И чего ей не хватает! — искренне вздыхала Тоня. — дом — полная чаша, заботливые родители, и сама вроде не дура...
— Сидела бы дома — телевизор смотрела, — сокрушалась Антонина.
— Значит, чего-то не хватает, — волнуясь, сама не зная отчего, вступилась Марина.
— А ты помалкивай, — шутливо приструнила ее Люда, — у тебя-то все тип-топ: учишься вон как здорово, а главное — скоро замуж выйдешь...
— Я?! — удивленно воскликнула Марина.
— Да ладно... Мы все знаем — не на Северном полюсе живем.
«Так вот, значит, к чему все идет, — думала потрясенная Марина. — Значит, нечастые Витькины ночевания должны непременно перейти в постоянное “пожрать бы”». Заперевшись в своей комнате, возмущенная Марина с вызовом написала:

Не все ж по плану, голову щадя,
Не все же по чужому расписанью...
«Простудитесь, вот зонтик от дождя...
Не стойте на ветру, пройдите в зданье...»
Как скучно так, по-правильному жить!
Не путать никогда ни дня, ни ночи!
Ни разу не вскипеть, не затужить
И головы ничьей не заморочить.
Не все ж по плану, голову щадя!
В конце концов, забыв про сон и ужин,
Я убегу под музыку дождя,
Как в детстве, босиком по синим лужам!

Вскоре Витька принес очередную бутылку сухого вина и молча поторапливал время, потягивая содержимое... Когда в бутылке осталось чуть меньше половины и Марина уже знала, что сейчас он встанет, задернет шторки и выключит свет, в коридоре раздались знакомые легкие шаги. В дверь постучали. Витька было приготовился к тому, чтобы рявкнуть что есть мочи: «Чего надо!» — как Марина неожиданно зажала ему рот мгновенно вспотевшей ладонью. В дверь еще раз неуверенно стукнули, и шаги начали удаляться.
— Ты что?! — зашипел едва не задохнувшийся гость. — С ума сошла! Я чуть концы не отдал...
— Тихо! — шепотом приказала Марина.
— Ты чего испугалась? — не унимался Витька. — Проверки, что ли?.. Так все знают, что мы скоро поженимся...
Марина вдруг рассмеялась:
— Все знают? «А я так слышу в первый раз...»
— Ну так знай, — слегка смутился Витька.
— А кто это решил? — удивленно глядя на него, спросила Марина.
— Само собой разумеется, — отводя взгляд от горящих глаз, пробормотал он.
— Ничего не разумеется, — устало вздохнула Марина, — извини, я хочу спать.
Он встал, тоскливо посмотрел на недопитую бутылку, мгновение посомневался, взять ее с собой или оставить, потом махнул рукой и вышел, громко хлопнув дверью.
Тишина, заполнившая комнату, внезапно оглушила Марину. С минуту она стояла, прислушиваясь к себе, и наконец почувствовала в душе едва уловимое движение, от которого чаще забилось сердце. Потом ей показалось, что оно загрохотало так, что все ее лицо запылало. Она кинулась убирать комнату — протерла от пыли полки с книгами, убрала все лишнее со стола, открыла настежь форточку. Затем, посмотрев на себя в зеркало, схватила расческу и начала старательно причесываться. Ей казалось, что вот-вот должно что-то произойти. В эту минуту за дверью вновь послышались знакомые шаги, и сердце Марины остановилось. От испуга ей показалось, что с остановившимся сердцем ей не дойти до двери, чтобы открыть...
Когда Соня переступила порог комнаты, неожиданно погас свет. В коридоре началась веселая паника, как это обычно бывает в таких случаях. Марина вдруг почувствовала облегчение. Она начала шарить в тумбочке в поисках свечи. Наконец свечка нашлась.
— Привет! — сказала Соня, откидывая волосы и глядя на лепесток свечи. — Скоро все закончится, — вдруг произнесла она, продолжая стоять у двери.
— Ты о чем? — не поняла Марина.
Соня не отрываясь продолжала смотреть на горящую свечу. Маленькое пламя колебалось из стороны в сторону, образуя на стенах причудливые тени. Казалось, свеча вот-вот должна погаснуть, но она горела...
— Знаешь, почему я сюда прихожу?.. Потому что мы с Васей одинаково пропащие люди. Только она — в силу обстоятельств, а я... ненавижу заданности.
— А я? — вдруг вырвалось у Марины.
— А ты знаешь, что делать.
— Слушай! — Марине вдруг в голову пришла безумная мысль, и, желая развеять Сонино печальное настроение, она возбужденно прошептала:
— Пошли качаться на качелях!.. Здесь рядом, в парке...
— Пошли! — Сонины глаза стали еще огромнее. — я же говорю, что ты знаешь, что делать. Только... ворота в парк закрыты.
— Ерунда, — заторопилась Марина, — я знаю лаз.
Она задула свечу, открыла окно, и они вылезли в теплую июньскую ночь.
Минуя колючие кустарники, они пролезли в дыру в заборе и направились к большим качелям-лодкам. Облюбовав одну из них, девчонки, замирая от восторга, начали раскачивать свой воздушный корабль. Лодка-качель задвигалась — сначала медленно и неохотно, затем все быстрее и быстрее...
— Здорово! — не скрывая радости, выдохнула Соня.
Когда качели раскачались достаточно сильно, Марина сквозь шум ветра в ушах крикнула:
— Это ты меняешь цветы на окошке?
Соня кивнула, приседая и отталкиваясь что есть силы.
Взлетая, Марина видела осколок улицы, освещенный фонарями. Верхушки деревьев время от времени оставались под ногами, и Марине казалось, что они попали в сказку, что на улице прячутся андерсеновские герои, потому что мир с высоты был совсем не тот, что на земле...
— Не страшно? — озорно спросила Соня.
— Ни капельки, — вдыхая полной грудью ночной воздух, ответила восхищенная полетом Марина.
Качели уже, казалось, долетали до самых звезд, а девочки все раскачивались и раскачивались.
— Эй, девки!.. А ну, слазь, сумасшедшие! Сейчас милицию вызову! — вдруг раздался внизу голос неведомо откуда появившегося старика сторожа. Разъяренный дед потрясал на нарушительниц палкой.
Соня, не растерявшись, выставила из качели одну ногу и начала тормозить. Качели заметно сбавили ход, но каблук не выдержал и, высекая искры, отлетел.
— Бежим! — крикнула Марина, выскакивая из лодки.
Соня схватила туфли и босиком устремилась за подругой в темнеющие заросли кустов. Когда они оказались на безопасной территории, Соня, глядя на свои изуродованные туфли, расхохоталась. Глухая ночь подмигивала множеством звездочек...
— У меня есть полбутылки сухого, хочешь? — позвала Марина.
— Конечно, хочу. — Сонины туфли взметнулись высоко в небо, и, не дожидаясь, пока они вернутся на землю, заговорщицы устремились к окну.

Все вокруг окончательно распустилось, зацвело и, обласканное солнцем, замерло. Дни наступили такие жаркие, что плавился воздух. Лето, перед тем как потухнуть, изо всех сил жгло свой прощальный костер.
Марина стащила с кровати матрац и лежала целыми днями на полу с книгой при плотно задернутых шторах. Только ночью она распахивала настежь рамы и подолгу смотрела на теплое ночное небо...
В одну из таких безмолвных ночей схватили Васю. Все произошло как-то тихо и даже буднично. Все те же два милиционера в сопровождении нового комсорга цеха бесшумно вошли в общежитие, поднялись на второй этаж и разбудили спокойно похрапывающую нарушительницу порядка. Словно поддавшись общему состоянию, та неторопливо собрала свои скудные пожитки и, лениво кивнув подругам, вышла из комнаты, сопровождаемая двумя лбами.
Марина узнала обо всем наутро.
— В колонию отправят, — сокрушалась Галка, — она же несовершеннолетняя. Все приплетут — и хулиганство, и тунеядство, и бродяжничество...
— И что она? — разволновалась Марина.
— А ничего. Знала ведь, что рано или поздно это случится. Была готова...
И опять в общежитии наступила вязкая, сонная тишина. С уходом Васи второй этаж замер, казалось, здесь нет ни одной живой души. Цветы в бутылке на окошке завяли и сморщились. Соня давно не появлялась, да о ней никто и не вспоминал, пока...
Слух вспыхнул и затрещал по общаге, словно вереск от зажженной спички. Говорили примерно одно и то же: Сонин жених вернулся из армии. На днях была назначена свадьба, которой не суждено было состояться, — Соня повесилась. Общежитие взорвалось и снова замерло. Только пьяненькая Валя бродила по коридору, размазывая по щекам слезы...
Бутылка из-под цветов с отколотым горлышком валялась на полу. На подоконнике лежали остатки цветов, превратившиеся от нещадно палившего солнца в труху.
Марина стояла у окна, перебирая рассыпающийся под руками букет, курила и думала, что она все-таки не ошиблась, почувствовав роковую общность в самых прекрасных людях второго этажа — в Саше и Соне... Вдруг она ощутила слабость, к горлу подступила тошнота, перед глазами поплыли пятна...
Очнулась Марина в «скорой помощи». Оттуда ее быстренько отправили в гинекологию.
— Второй месяц беременности, — закончив осмотр и грозно глянув из-под очков, констатировала врач-гинеколог. — Замужем?
— Нет.
— Родители-то хоть есть? — вздохнула врач, что-то строча в карточке.
— Есть. Мать.
— Что будем делать?
Марина не поняла, сползая с кресла и стараясь успокоить расходившееся сердце.
— А что нужно? — робко спросила она.
— Ну что, пути два — или быть ребенку, или не быть.
— Как это не быть, если он уже есть?!
Марина шла домой и все время прислушивалась к себе. Ничего особенного она не ощущала, кроме слабости и наплывов тошноты. Придя в общежитие, она осмотрелась и начала потихоньку укладывать свои вещи.
В день отъезда в комнату набилось много народу. Все были уверены, что их подруга отправляется в отпуск.
Расчет она оформила молниеносно, сказав в отделе кадров, что беременна и едет назад, к маме...
Билет был куплен, чемоданы собраны. Поначалу провожающие сидели грустные и подавленные — не прошло и недели со страшных событий... Но, как это бывает, немного выпив на прощание, за столом зашумели, засмеялись, включили музыку, и хмель, ударивший в головы, покатил всех неведомо куда. Сколько отъездов откладывалось во время таких провожанок — пропускали поезд, меняли билеты...
— Ну, пора, — посмотрев на часы, поднялась Марина.
На вокзал ее поехали провожать Витька, Люда и Антонина с детдомовскими.
Когда шли по перрону, Витька вдруг оказался между Мариной и Людой, которая еще за столом строила ему глазки. Отъезжающая замедлила шаг и с любопытством взглянула на образовавшуюся парочку. Глухая обида неожиданно шевельнулась где-то на самом дне души. Она представила, как мгновенно может изменить ход событий, сообщив Виктору о ребенке. И тогда — «само собой разумеется...». Она еще раз скользнула взглядом по спинам, мотнула головой, отгоняя ненужные мысли, ускорила шаг и, поравнявшись с ребятами, сказала:
— А вы подходите друг другу...
Рыженькая Люда вспыхнула и, решив, что это ревнивый намек, отошла в сторону.
Поезд уже «бил копытом». Детдомовские по очереди расцеловали Марину и тоже отошли.
— Когда вернешься? — загружая чемодан в тамбур, спросил Витька. Он еще что-то кричал, но пронзительный гудок перекрыл его слова.
Поезд дернулся, и проводница занервничала:
— Девушка,‚ поторопитесь, отъезжаем...
— Счастья тебе, — грустно улыбнулась Марина и поцеловала Витьку в сухие губы.
Когда она поднялась по крутым ступенькам, проводница, облегченно вздохнув, захлопнула дверь тамбура, за которой осталась частичка Марининой жизни.


Часть III
Загородный тупик

Дом, в котором поселилась Марина, был до того стар и дряхл, что пожелтевшие от времени страницы домовой книги буквально крошились от неосторожного прикосновения. Первая запись была сделана в 1883 году.
За сто с лишним лет стены этого дома повидали немало: были здесь и убиенные по пьяному делу, и повесившиеся от неминучей тоски, да и так — отдавшие Богу душу по старости или по какой болезни.
Несмотря на дряхлость и вопиющую аварийность, комиссия БТИ ставила ветхой постройке всего 51% износа, блюдя ту границу, за которой надо немедленно расселять жильцов по новым квартирам, а рухлядь эту сносить.
— Крыша пока цела — не упала. Стало быть, жить можно, — уверяли в который раз члены комиссии из бюро технической инвентаризации.
Жильцов в этом удивительном доме прописано было немало. Дом делился на две половины. В одной числились пожилые бездетные супруги. А поскольку они были «нерасписанные», женщина, выйдя на пенсию и получив от предприятия, на котором отработала всю жизнь, однокомнатную квартиру, захватила с собой и мужа-выпивоху, который, однако, остался одним из квартиросъемщиков дома. Вторая половина числилась за супругами средних лет, которые, построив кооператив, съехали из опасного места, но права за собой также оставили. Тут же во второй половине была прописана еще бабушка-старушка на 9 квадратах. Вот эту-то крохотную каморку бабка и продала Марине, уверяя, что тут и тепло, и светло, и вообще, скоро все снесут, и тогда она, Марина, получит новую благоустроенную квартиру.
Трухлявый дом, как старый дед, трещал, кряхтел, скрипел, но держался из последних сил.
Расплатившись со словоохотливой бабкой, Марина первым делом попыталась распахнуть низкое оконце, которое, видимо, не открывалось в этой комнатушке со времен царя гороха. Шпингалеты были настолько стары, что один, самый нестойкий, тут же сломался. Рванув на себя раму, Марина с трудом распахнула створки. Ветки заброшенной малины, которая росла под низким оконцем, едва не хлестнули ее по лицу.
В кустах кто-то зашевелился...
«Собака, что ли?» — со страхом подумала девушка и на всякий случай отступила от окна.
Из дремучих зарослей поднялся обросший детина двухметрового роста и, склонившись к распахнутому окошку, удивленно уставился на незнакомку:
— Ты кто?
В первую секунду Марине захотелось захлопнуть створки, но рамы были настолько трухлявы, что от одного неосторожного движения грозили рассыпаться вместе с потрескавшимися стеклами.
— Я щас, — тряхнул головой детина.
Марина, испугавшись, кинулась в коридор, но поняла, что едва болтающийся крючок совсем не препятствие для великана.
Мужчина появился в проеме дверей, и в коридоре стало темно. Пришлось щелкнуть выключателем. Лампочка тускло мигнула и погасла.
«Помогите!» — хотела крикнуть Марина, но то ли от ужаса, то ли от безысходности промолчала и, замерев, наблюдала за приближающимся чудовищем.
— Погоди-ка, — тихонько отодвинул ее «людоед» и, нагнувшись, вошел в комнатку. — Ага, бабка все-таки продала комнатуху, — сообразил он, окинув тоскливым взглядом пустые стены. — Тебе?
Марина кивнула, не в силах подать голос.
— Да ты меня не бойся, — пробасил верзила, — я по соседству живу. Видела рядом дом?
Марина опять молча кивнула.
— Ну вот, будем знакомы — меня Виктором зовут. А ты кто будешь?
— М-марина, — еле слышно прошептала девушка.
— Одна, что ли, совсем, без мужика? — как-то криво усмехнулся Виктор. Усмешка, видимо, сильно ударила в похмельную голову, и он, обхватив пятерней затылок, скривился от боли. — Вижу, что одна.
— Отчего же! — вдруг осмелела новоиспеченная хозяйка комнаты. — и совсем я не одна. Илья у меня есть — сын. Он у мамы. Пока... я здесь не уберусь.
— «Не уберу-усь», — снова снисходительно усмехнулся сосед. — Да здесь все латать-ремонтировать надо. — и он хлопнул огромной пятерней по печке так, что наспех намазанная белая краска легко покрошилась на пол, обнажив огромную щель, которая красным зигзагом, словно молния, змеилась вдоль всей печи.
— Ого! — воскликнула Марина. — Что же делать?
Виктор опять скривился, но, преодолев боль, по-хозяйски оглядел комнату.
— Во-первых, перекладывать печь, во-вторых, обивать ДВП стены и пол, в-третьих, менять рамы и стекла... Потом, все покрасить, исправить электропроводку, подлатать крышу, укрепить дровяной сарай во дворе... — он выдохся и устало посмотрел на новую соседку.
— А как это? Кто это сделает?
— Да я. Я сделаю. Только для начала дай мне рублей пять...
Марина поспешно вытащила деньги. Виктор внимательно посмотрел на нее:
— А сын-то большой?
— Второй годик пошел, — гордо призналась Марина.
— Эх, ладно, отдам тебе Ванькино раскладное кресло. Сын у меня, Ванька, в армию ушел. А кресло осталось. Он тоже маленький спал на нем. Очень удобно, между прочим: днем — кресло, ночью — кровать. И места мало занимает...
Пока они так беседовали, в комнату заглянула женщина — ни молодая, ни старая, ни красивая, ни безобразная, ни добрая, ни злая...
— Витя, — тихо позвала она великана, не обращая внимания на Марину, — ты домой-то думаешь идти? Или уже шабашку нашел? — она посмотрела мимо девушки на щелявую печку.
— Нашел вот. Надо человеку помочь. Ребенок у нее. Я вот кресло Ванькино пообещал. Как ты, не против? — и Виктор опять скривился от головной боли.
— Не против, — вздохнула женщина и только теперь внимательно посмотрела на Марину. — Без отца, что ли, ребенок-то?
— Как это без отца! Отца тоже, кстати, Виктором зовут, — начала возмущенно Марина, но споткнулась и добавила тихо: — Да, одни мы с Илюшкой.
— Ладно, Женей меня зовут, Евгенией, — кивнула женщина. — Виктор работник хороший. Он поможет. А пока пошли к нам. Где сын-то? — заозиралась она по углам.
— У мамы пока. В пригородном поселке. Вот устроюсь как следует, тогда привезу. Нам и ясли дают...
Марине все больше нравилась эта тихая, даже немного флегматичная женщина. Они направились по узкой тропочке к ее дому.
— А работаешь где? — спросила Евгения, не из какого-то особого любопытства, а так, чтоб не молчать.

— Работаю на хлебокомбинате,
Где запах неподвластен сквозняку,
Где говорят о детях, о зарплате,
Но в основном про тесто и муку...

Женя приостановилась:
— Ты что, поэтесса?
— Не знаю, — пожала плечами Марина. — А работаю я правда на хлебокомбинате. Секретарем-машинисткой. Недавно устроилась. Начальник ясли обещал.
— Никогда не видела живых поэтесс, — призналась Евгения.
Дальше до Жениного дома они шли молча.
Первое, что увидела Марина, миновав калитку, это девочку лет шести, сидевшую на крылечке дома. Девочка была вылитая мать. Она тоже без всякого удивления посмотрела на незнакомку и, сказав «здрасьте», слегка отодвинулась, чтобы дать взрослым взойти на крыльцо.
— Это моя младшенькая — Настя.
Марина с любопытством посмотрела на худенькую, не по годам меланхоличную девочку и вошла в дом.
Здесь, конечно, все было по-другому, нежели у Марины: и высокие побеленные потолки, и ровные стены, оклеенные веселыми обоями в синий цветочек... А печка, как царица, занимала центральное место. Перехватив Маринин взгляд, Женя удовлетворенно вздохнула:
— Да, у Виктора руки растут откуда надо. Работник он золотой. Не пил бы еще... Ну, садись за стол, обедать будем.
— Насте-е-ена! — позвала она дочь. — иди к столу.
Девочка тихо вошла в комнату и, прежде чем сесть, начала помогать матери — нарезала хлеб, покрошила овощи, посолила, поперчила...
— Хозяйка растет, — едва заметно улыбнулась Женя. — В огороде столько работы... Помогает сызмала. Вот и ты своего малыша старайся сразу к делу приучать. Как зовут-то его?
— Ильей назвали, — охотно откликнулась Марина. — Хотели в честь моего отца — Станиславом, но мама отговорила, сказала, примета такая есть — не давать имена близких родственников...
— Да. Я тоже слышала, — кивнула Евгения, накрывая на стол. — Ну так Илья ничуть не хуже. Богатырем вырастет. Главное, чтоб не ленился. В своем хозяйстве работы всегда полно. Вон на том же огороде.
— На каком огороде? — встрепенулась Марина.
— На своем. Вон он твой огород. — и Женя, отодвинув занавеску, кивнула в сторону Марининых грядок. — Не такой он у тебя, конечно, большой, но все-таки. И картошечку посадишь, и моркошечку с луком. А кусты я поначалу помогу тебе обработать. И будет у тебя смородина с крыжовником да с малиной. А по весне — глубнига. — Женя отчего-то вместо «к» в этом слове произносила букву «г», что Марине очень понравилось. Представив Илью, лакомящегося «глубнигой» в ухоженном саду-огороде, она улыбнулась.
Илья родился быстро и в срок.
Не успела Марина и ойкнуть, как его вытянули, вымыли и туго-натуго запеленали.
— Подождите, — заволновалась роженица, — покажите мне, кого я родила.
— О господи, — проворчала торопливая нянечка, — да мальчик у вас, кто же еще. Мальчик. Три килограмма, пятьдесят один сантиметр. — она поднесла кокон размером с небольшую куклу к лицу роженицы.
— Мальчик, — повторила Марина, и слезы сами собой выступили у нее на глазах. — Мальчик. Илья.
— Ну, Илья так Илья, — улыбнулась беззубым ртом нянечка, — хорошее имя.
На четвертый день за Мариной с ребенком приехала Мария Андреевна. Холод стоял страшный. Вьюжило. Буйствовал февраль. Новоиспеченная бабушка привезла все необходимое. Две взволнованные женщины, оберегая малыша с двух сторон от ветра и снега, осторожно двинулись в однокомнатную хрущобу Марии Андреевны, где для Ильи уже было куплено все необходимое — в том числе и зеленая колясочка, первая в его жизни постель.
Из одноклассников навестить Марину пришли только «камчадалы» Рысев и Загребин. Они долго топтались у порога, пряча за спиной коробку конфет. Потом наконец сняли обувь и на цыпочках двинулись разглядывать малыша.
— Ну, все, долго смотреть на ребенка нельзя, — строго сказала Марина, скрывая волнение и благодарность. Все-таки ей было приятно, что хоть кто-то пришел ее поздравить. Больше из одноклассников никто не заглянул.
В школе мать-одиночка стала нарицательным примером. Нина Михайловна, узнав, что Марина, «нагулявшись», вернулась домой с таким сюрпризом, чуть ли не перед каждым уроком наставительно повторяла старшеклассникам, а особенно старшеклассницам:
— Вот что значит не слушаться учителей и родителей! А ведь когда-то она была отличницей, потом съехала до троек, а сейчас, — тут Нина Михайловна делала трагическое лицо, — совсем скатилась в пропасть.
А Марина из своей «пропасти» писала:

Я у окошка с беленьким кулечком
Счастливая и гордая стою.
И вижу, как вот-вот взорвутся почки
За окнами в березовом раю.

И солнышко, малиновый котенок,
Своим лучом, как теплым языком,
Лакает в блюдце-дворике роддома
Последний снег — парное молоко.

Илья уже начал различать предметы, улыбаться и говорить на своем птичьем языке.
Ютиться втроем в маленькой хрущобе стало трудно — Мария Андреевна уходила на работу невыспавшаяся, с головной болью. И тогда Марина решила жить самостоятельно...

— И правильно решила, — подвела итог Евгения. — Халупу твою рано или поздно действительно снесут, и получишь ты настоящую квартиру со всеми удобствами. Да еще двухкомнатную.
— Да? — Марина нерешительно улыбнулась.
— А как же! У тебя ведь сын, а не дочка. Разнополые вы, понятно. А в этом случае полагается двухкомнатная.
Выйдя от Евгении, Марина невольно взглянула на угол дома, где была прибита дощечка с указателем адреса — Загородный тупик, дом 2.
Неподалеку из зарослей сада поблескивала еще одна крыша. Она двинулась по узкой тропочке к другому соседскому дому, но не успела приблизиться к забору, как оглушительный лай едва не лишил ее чувств. На калитке висела табличка: «осторожно, злая собака». Злая собака заходилась истошным лаем, рискуя сорваться с цепи и разорвать Марину на кусочки.
— Фу, Чуня, фу, — наконец послышался недовольный женский голос, и Чуня, громыхая цепью, убралась восвояси.
— Чего тебе? — рявкнула ничуть не слабее своей подопечной тучная тетка, похожая на хавронью, и подозрительно уставилась на Марину.
— Ничего. Я ваша новая соседка.
Женщина немного помолчала, соображая о чем-то своем, затем истерически взвизгнула:
— Са-ань, а Сань, подь-ка сюда!
Из кустов смородины выполз круглый мужик в серой майке и мятых штанах.
— Ну? — что-то дожевывая, уставился он на супругу.
— Опередили тебя, Санек, — язвительно хрюкнула хавронья, — бабуля продала свои метры, пока ты торговался...
— Кому-у? — промычав, вытаращил на Марину глаза Санек.
— Ага, — весело кивнула та.
— Эй, погоди... — подтягивая штаны на круглое брюхо, мужик резво выпрыгнул из калитки и предстал перед Мариной во всей красе. — За сколько, если не секрет?
— Не секрет. — и Марина назвала сумму.
— Во дура! — едва не задохнулся Санек. — А бабулька молодец, — тут же восхитился он. — Небось и все расходы ты на себя взяла?
— Небось.
— Во дура! А старая стерва — молодец! — подпрыгивал он, раздираемый чувством восхищения за бабкину ловкость и досады за свою медлительность. А также поражаясь необыкновенной безалаберности этой девицы, которая его все-таки «обошла», и вожделенные метры уплыли на глазах, и, стало быть, благоустроенную квартиру получит эта шмакодявка, а не он, Санек, специально по этому поводу фиктивно «разбежавшийся» с женой...
— Ай да бабка, сволочь такая! Столько слупила! — никак не мог успокоиться Санек.
— Нечего было жмотиться, — с хрустом надкусывая яблоко, вставила хавронья.
— Да иди ты...
— Сам иди.
Так, перебраниваясь, они скрылись в зарослях своего сада-огорода, откуда все еще доносилось рычание потревоженной Чуни.
— «Загородный тупик, дом один», — прочитала Марина. — Мой дом номер три. И все? Ничего себе — улочка в три дома. Настоящий тупик.

Но были у этого тупика и свои прелести. Прямо за Жениным домом Марина обнаружила чистейшую речку. Была она хоть и невеличка, но светла и жива, как невестино ожерелье — все камешки на дне просвечивались насквозь. В жару здесь можно было искупаться. Для полоскания белья Виктором были настелены аккуратные и удобные мосточки, на которых можно и позагорать после трудов праведных.
Второй плюс Загородного тупика заключался в том, что он находился совсем не на задворках. И если уж не в центре города, то все равно в хорошем месте. Стоило вынырнуть из-под железнодорожных мостов — тут тебе и «Детский мир», и ресторан «Охотник», а также большие промтоварные и продовольственные магазины. Тут же и привокзальная площадь и рынок. Почти никто не догадывался, что рядом с гарью и пылью вокзала притаилось что-то наподобие малюсенькой деревни с огромными тополями-березами, с русскими печками, со светлой речушкой и какой-то особенной тишиной, которую, как ни странно, не портил даже стук проходящих поездов.
Но самым, пожалуй, примечательным и чудесным в этом месте была голубятня. Бродя по узким тропочкам тупика и изучая его нехитрые окрестности, Марина, конечно, не могла не заметить такой красоты и уникальности.
— Это дяди Коли Кушилкина, — вдруг услышала она Настин голосок. Оказалось, девочка неслышно сопровождала ее.
— Там голуби живут, да?
— Ну, конечно. Кто же еще, — по-взрослому снисходительно улыбнулась Настя.
Это слегка задело Марину.
— Я понимаю, что это голубятня, но очень уж шикарная...
— Да, — ничуть не смутилась Настя, — настоящий дворец. — А внутри и батареи для тепла, и автопоилка, и даже электричество, — охотно объяснила девочка.
— И что, красивые голуби?..
— Еще какие красивые! Самой редкой породы. Ни у кого таких нет, — с детской категоричностью заявила она. — Дядя Коля для них сам этот терем построил. Знаете за все это какие деньги дают? — Настя округлила глаза.
— Какие? — улыбнулась на этот раз Марина.
— Огромные.
— А дядя Коля что?
— А дядя Коля ни в какую. Он деньги не любит, он голубей своих любит... — девочка вдруг стихла на полуслове, завидев отца.
Виктор приближался к Марине с Настей в компании двух таких же великанов.
— Ну? Познакомились? Вот и славно... — он повернулся к друзьям, показывая на Маринин дом. — Это здесь.
— Фью-ю-ють, — присвистнул один, — да тут работы невпроворот. Легче новый построить.
— Ничё-ничё, справимся, — прогудел Виктор.
— Эй, постойте! — кинулась вслед за входящими в дом Марина. — Сколько это будет... ну, сколько я вам буду должна?
— Да не дороже денег. Не волнуйся — не ограбим, — успокоил ее сосед. — Поезжай-ка денька на три к матери, а после привезешь вот это. — он вытянул из кармана синей спецовки исписанную бумажку.
Марина тупо уставилась в список.
— Не горюй. Все будет тип-топ. — Виктор уже не кривился, не хватался за голову, а весело поблескивал голубыми, как само небо, глазами.

Через три дня с нехитрым скарбом и ребенком на руках, удачно поймав грузовую попутку, Марина ехала к себе домой в предвкушении увидеть свою комнату изменившейся в лучшую сторону. Но... скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Выгрузив пожитки прямо на землю и расплатившись с шофером, Марина направилась к дому. Дверь в ее половину была распахнута, изнутри доносилось характерное гудение. Сердце Марины упало. Почувствовав неладное, захныкал Илья. Немного помедлив, Марина все же вошла. В комнате, на оставшейся от бабки железной койке, сидела знакомая троица, на затрапезном табурете была расстелена газетка, на которой стояли соответствующие обстановке приборы. Даже Марине стало понятно, что трапеза длится не первый день. Мужики нехотя стали подниматься, а Виктор, пряча помутневшие глаза, что-то невнятное бормотал себе под нос.
Марина едва не плакала от ужаса и растерянности. Прибежала Женя.
— Пойдем-ка ко мне. В Ванькиной комнате пока поживете. А они сделают все, как обещали, — спокойно объяснила Женя.
— Когда сделают? — не выдержала Марина. — Через месяц, через год?..
— Сделают. Через недельку. Я прослежу.
Так оно и вышло. На следующий день Марина отвезла Илюшу в ясли на пятидневку, а когда возвращалась с работы, за версту почуяла, что дело сдвинулось с мертвой точки.
За пять дней под Жениным присмотром Маринина комната преобразилась до неузнаваемости. Пол и стены были обиты древесной плитой, новые стекла и рамы празднично сияли. Пол и в прихожей был перестелен... А главное — печка! Она сверкала белизной и растапливалась с одной спички.
— Ничего, — пообещал все еще чувствующий за собой вину Виктор, — я тебе угольных брикетов привезу. Ими топить легче, чем дровами.
— Не надо ими увлекаться, — встряла Женя, — печка от этих брикетов быстро засоряется.
— Перемежать будет дровами. Через день, — подвел итог Виктор.
Марина радостно кивала и ему, и Евгении. А когда ровненькие стены были оклеены симпатичными светлыми обоями, на окнах появились тюлевые шторы, а на полу — маленький палас, пришедшийся как раз по размеру комнаты, да в завершение всему — веселым светом вспыхнула люстра... все замолчали, любуясь преобразовавшейся комнаткой.
— Как шкатулочка, — восхищенно выдохнула Марина.
— Да, теперь бы бабку сюда, — улыбнулся Виктор, — небось сказала бы, что обозналась домом.
Во входную дверь был вставлен новый врезной замок и проведен настоящий звонок, с черной кнопочкой, которая при нажатии издавала веселую трель. Стены Марина украсила книжными полками, в угол у печки водрузила принесенное Виктором кресло-кровать, в другом углу — маленький раскладной диванчик. Бабкину кровать с сеткой вынесли в сарай. А табурет Виктор подремонтировал — покрасил охристой краской, и тот заблестел, как новенький. У окна поместился треугольный столик, а у самого порога — маленький самодельный шифоньер, который Марина привезла от мамы. Жить было можно!

Осенью Виктор уехал на заработки, Настя пошла в школу, а Женя устроилась на работу — сутки через двое — в железнодорожную столовку. Брикетов и дров сосед привез, как обещал, полный сарай, и Марина начала, как могла, управляться по хозяйству. Но Илья стал прихварывать — сказалась ясельная пятидневка. С началом холодов Марина неделями сидела с сыном на больничном. Врач Токарева — высокая крупная женщина, приезжавшая по вызову, восхищалась «шкатулочкой», но то и дело задевала головой люстру. Все трое завороженно смотрели, как люстра раскачивается над их головами. Илья болел. Марина, подхватывая простуды сына, тоже. Пока малыш спал, завернув горло теплым платком, она забивалась в угол дивана и, чтобы не расплакаться, писала стихи.

У меня есть смышленый сынишка.
Стол, диван и три полочки книг...
Может быть, для кого-то не слишком.
Для меня ж это храм и родник.

Иногда на выходные дни на помощь приезжала Мария Андреевна. Внешний вид дома в очередной раз ввергал пожилую женщину в уныние, но только она переступала порог, попадая в царство света, тепла и уюта, взгляд ее становился мягче. Она тут же принималась за дело — помогала мыть, стирать, гладить... И, успокоившись, уезжала восвояси.
Зарядили дожди. В один такой ненастный вечер раздался звонок. Марина вздрогнула: мама и Настя с Женей подавали определенные сигналы, а тут звонили чужие.
Нагрянула та самая супружеская пара, которая была прописана в этой же половине дома и по праву владела второй комнатой, которая была на замке. Марина уже и бояться перестала, что кто-то сможет нарушить ее покой. И вот те на!
Первой вошла дама в перчатках, за ней — ее муж, низкий ростом, сутулый, узкоплечий, в шляпе, которая сидела на нем как на корове седло. Супруги прошли по коридору, заглянули к Марине в комнату, переглянулись между собой и уставились на новую соседку.
— Сама, что ли, ремонт сделала? — бесцеремонно спросила дама.
— Помогли.
— Хорошо, — одобрил супруг, — мы-то думали, что домик наш уже развалился на части, ан нет, стоит себе и здравствует.
— И печку переложили, — со знанием дела заметила дама, сдергивая перчатку и осторожно трогая теплую печь.
— Не дымит? — участливо спросил мужчина.
— Да нет, что вы.
— А ведь зимой тебе одной печки мало будет, замерзнешь... с дитем-то, — кивнула на спящего Илью дама.
— В нашей комнате тоже топить надо, — вставил супруг, явно намекая на что-то.
— Так вот, — после небольшой паузы подвела итог женщина. — Одной тебе здесь, наверное, скучновато. Будет тебе сосед. Пускаем мы в нашу комнату хорошего парня...
— Ну, мамочка, — встрял низкорослый супруг, — какой же он парень, за тридцать небось перевалило. Да и женат неоднократно...
— Молодой, красивый, кудрявый, — перебила дама, — зовут Василием и... — она многозначительно подняла вверх указательный палец, — прекрасный водила.
— Ну да, таксист, — пояснил муж.
— Так что прокатит с ветерком куда надо, — подмигнула дама, натягивая перчатку. — Ну как, ты не против?
Неопытная в таких делах Марина пожала плечами:
— Это ваша комната, распоряжайтесь.
— Вот и договорились, — удовлетворенно вздохнула женщина, — значит, завтра и познакомитесь.
— До свидания, — приподнял шляпу супруг.
Наутро в дверь забарабанили так, что Илья от испуга заплакал.
Марина, протерев глаза, взглянула в окно и увидела серое такси. «Вася явился», — неприязненно подумала она.
В дверях стоял изрядно потрепанный жизнью мужчина с остатками кудрей на голове, с дымящейся сигаретой во рту и наглой улыбкой на пропитом лице.
— Привет! Па-пра-шу ключи от входной двери!
Марине ничего не оставалось, как отцепить от колечка запасной ключ.
Весь день новый жилец устраивался — что-то привозил, двигал туда-сюда, матерился. Стенка оказалась такой тонкой, что вся эта возня начала действовать Марине на нервы.
Наконец, растолкав все по углам, сосед успокоился, видимо прилег отдохнуть. Но тишина длилась недолго, через полчаса раздалась зазывная трель, и он торопливо побежал к входной двери. Пришла женщина по имени Тоня, и весь вечер сладкая парочка праздновала новоселье — пили, пели, без стука врывались к Марине, то приглашая ее к столу, то угрожая. И если бы не маленький Илья, который все же своим дремлющим видом сдерживал пьяный натиск, то наверно бы Марине было несдобровать. Новоселье продолжалось целую неделю. Марина наконец не выдержала и попросилась на ночь к Жене.
— Да уж! — возмутилась невозмутимая Евгения. — Тебе надо было сказать этим супругам, что ты сама будешь топить их печку и платить за их конуру по пятерке в месяц. Они бы успокоились. Какая им разница — кто живет и кто топит их печь. Ты-то для них даже выгоднее...
— Кто же знал. Я и не подумала...
— Думать надо. А что теперь, я не знаю. Ладно, живи пока у меня — места хватит.
— Илья пусть немножко поспит, а я до магазина сбегаю, продуктов куплю, — вздохнула Марина.
Она отправилась в магазин — и шла так тихо, задумчиво, что не заметила на своем пути человека. Мужчина стоял, лихо заломив на затылок кепку. В одной руке он держал голубя, в другой... белую астру.
Споткнувшись, Марина подняла глаза.
— Аля оп! — вместо приветствия незнакомец слегка присел и изо всех сил подкинул птицу в небо.
Марина невольно проследила глазами за ее полетом. Затем осеннюю тишину разорвал пронзительный свист.
— А это тебе! — и белая астра оказалась у Марины в руке.
— Коля Кушилкин?
— Он самый.
Они снова посмотрели вверх, где высоко-высоко кружил голубь.
— А он вернется? — забеспокоилась Марина.
— А как же. У него здесь голубка. — и Кушилкин тут же из-за пазухи куртки вытащил еще одну птицу. Голубь покружил, покружил и действительно вернулся, сев прямо на Колино плечо.
— Ух ты! — восхитилась Марина.
— А ты, я смотрю, в гости к соседям ходила?
— Откуда вы знаете?
— Я все знаю. Я тебе под окном заборчик исправил, чтоб никто не беспокоил.
— Та-а... И без заборчика беспокоят, — вырвалось у Марины.
— Что такое? — насторожился голубятник, и Марине пришлось рассказать о веселом соседе.
— Ага, Лидия Григорьевна, значит, пожаловали со своим новым супругом. Квартиранта, значит, тебе подсунули... Ясно. А ты домой сейчас направляешься?
— Да нет. Там уже невозможно. У Жени переночую. А сейчас — в магазин.
— Ага, — повторил Николай, решая что-то про себя. — Ты иди, не волнуйся. Все будет в порядке.
С этими словами голубятник направился к Марининому дому.
«Сейчас набьет морду этому таксисту», — с какой-то безразличной усталостью подумала Марина.
Возвращаясь назад, она снова наткнулась на голубятника.
— Ну вот, — сказал он, — мертвой тишины не обещаю, но больше никто ломиться в твою дверь не будет — гарантирую.
— Спасибо, — улыбнулась Марина. — А где голуби?
— Дома. — Кушилкин кивнул на голубиный терем. — Хочешь посмотреть, как они живут?
— Хочу. Но не сейчас, — кивнула Марина. Этот странный человек растормошил ее своей непосредственностью.
«Сколько же ему лет? Не меньше сорока... А ведет себя как подросток», — подумала она с симпатией.
— Послушай, — с порога сообщила она Жене, — встретила сейчас вашего голубятника...
— Вижу-вижу, — улыбнулась соседка, кивая на астру.
— ...и как-то случайно пожаловалась на таксиста.
— Ну-у, — неожиданно подала голос Настена, — теперь или — или: или таксист его, или дядь Коля...
— Что? — замерла Марина.
— «Что-что»... Ухлопает.
— Так. Я пошла домой. Колю я уже видела. Он жив-здоров. Значит, хладный труп у меня за стенкой.
Женя поспешила за Мариной. За ними увязалась Настя.
В доме было тихо.
— Действительно как в могиле, — прошептала перепуганная Марина.
Они вошли в ее комнату, прислушались. От напряжения Настя расхохоталась. За стенкой что-то грохнуло. Сосед, видимо, собрался проветриться и через минуту вышел, громко хлопнув дверью. К Марине больше никто не ломился.

Через неделю подморозило. Как-то, отправляясь с Илюшей в ясли, Марина поскользнулась и едва не сломала ногу.
— Ничего, до свадьбы заживет, — успокаивала ее нянечка, помогая раздеть дремлющего Илью.
Нога действительно скоро поджила. Но гололед все-таки сделал свое страшное дело, и не с кем иным, а с несчастным Василием.
В воскресный день Марина заметила, что под ее окнами ходит какая-то незнакомая женщина. Марина открыла форточку, и женщина попросила впустить ее в дом.
— Сестра я Васина, — грустно представилась она, опускаясь на табурет.
Марина молчала.
— Дурной он, конечно, был. Заполошный... Детей по свету раскидал, жен оставил... Опять же с Тонькой этой шалопутной связался... Но все равно жалко — брат ведь.
Марину невольно резануло слово «был». Она не перебивала женщину, давая ей выговориться.
— Погиб он, вот что. — женщина вытащила из рукава пальто скомканный носовой платок, высморкалась.
— То есть как погиб?..
Погибали на фронте, на войне, на задании... А тут — уехал из дома на работу и вдруг — погиб.
— На мосту его закружило — гололед. Не справился с управлением. Пробил перила и — вниз. Сразу насмерть.
— Н-да, — Марина не знала, что и сказать. — Выпивший, что ли, был? — спросила она осторожно.
— Да в том-то и дело, что нет. Абсолютно трезвый. Гололед проклятый...
Женщина тоже немного помолчала.
— Я чего пришла-то. Вещи мне надо кой-какие забрать. Вот и ключ у меня — в морге с документами передали.
— Да-да, конечно, проходите, — засуетилась Марина.
Женщина открыла ключом дверь, прошла в комнату.
«А вдруг она воровка? А вдруг все подстроено? — неожиданно мелькнуло у Марины. — Ведь я ни документов не попросила, ничего... И фамилии-то этого Васи-таксиста я не знаю».
— Вы вот что... — Она вошла вслед за женщиной и... запнулась.
Та плакала, уткнувшись в рубашку брата. И Марина вдруг увидела, что они с Василием действительно похожи.
— Он ведь у нас в семье младшим был. Работящий такой. Деревенские мы... Он с малых лет помогал, все к технике тянулся. Сначала на тракторе работал. Потом вот сюда подался — в таксисты. Город его и сгубил.
Марине вдруг стыдно стало за свои подозрения.
— Может, мне помочь вам? — чтобы не стоять столбом, раз уж вошла, предложила она.
— Да чего помогать-то. Бельишко соберу, а стол со стульями, пожалуй, здесь и оставлю. Куда нам — нам некуда. Вот и тахта старая. Едва держится. Пусть здесь остается. Мне это ни к чему... Я вот вещи только.
Женщина стянула все собранное в большой, заранее приготовленный платок, запихала в сетку и, переведя дух, направилась к двери.
— Вот ключ. Мне он теперь без надобности.
— А похороны когда? — зачем-то поинтересовалась Марина.
— Завтра, голубушка, завтра. Какой бы ни был, а брат родной...
Женщина вышла из дома и, согнувшись от горя, отправилась исполнять свой нелегкий сестринский долг.

Поздно вечером следующего дня появилась дама в перчатках — Лидия Григорьевна. Поохав и поахав о бывшем квартиранте, она разрешила Марине «за пятерку» пользоваться ее метрами.
— ...И печка чтоб ежедневно была протоплена, — приказала она на прощание.

Окончен день. И в комнате моей
Проснулись вновь таинственные тени.
Там по стене проносятся олени,
Там притаился кто-то у дверей.
Горит камин,
И тени на стекле
Отплясывают весело и дерзко.
А кто-то плачет там, за занавеской,
И королева Снежная в окне.
Мне холодно становится в тепле.
Я чувствую, она уносит Кая.
Ее карета за окном взлетает,
И только след морозный на стекле...
Вдруг в мир моих таинственных теней
Врываются непрошеные гости.
Галдят и удивляются:
«Чего ж ты,
Сидишь в такое время в полутьме?!»
Я отвечаю шепотом тогда:
«Пожалуйста,
не зажигайте света,
Не то большая снежная карета
Умчит от Герды Кая навсегда».

...Коля Кушилкин не на шутку взялся опекать новоиспеченную соседку. Исправленный заборчик он выкрасил голубой краской, к калитке прибил свой почтовый ящик, заявив, что ему он без надобности, «поскольку, — сказал он, — живу я в коммуналке, писать мне никто не пишет, а если что и придет, то соседи передадут».
Однажды Николай достал где-то шифер и покрыл крышу. При этом от денег категорически отказался. Только все сокрушался, что ремонт в Марининой комнате сделали без него (он в то время как раз уезжал за новой партией голубей).
— Я бы лучше сделал, — обижался он на Виктора, — хотя в глубине души признавал, что рукастый сосед помог девчонке на совесть.
Для Коли Марина была совсем юной — в двадцать с небольшим она выглядела моложе своих лет, и сорокалетний голубятник никогда не снимал при ней свою неизменную кепку: стеснялся своей лысины. А тянуло его к ней все сильней и сильней. Он то и дело придумывал, чем бы еще помочь «матери-одиночке», как называла ее Хавронья.
— Завидуют, — посмеивался Николай, — очень уж Санек зарился на твою клетушку. Сколько лет торговались они с бабкой, да так, видать, и не сторговались. Сильно жадны до денег.
Николай работал в котельной при вокзале. Работа была в основном ночью, так что свободного времени у него хватало. Теперь, кроме голубей, появилась еще одна забота — Марина с дитем. И так Николаю понравилось помогать им, что даже на душе посветлело. А дело всегда находилось — то покосившийся сарай надо исправить, то завалившуюся калитку обновить... Во дворике под большой березой поставил он стол с широкой скамьей, чем несказанно обрадовал соседей-пенсионеров, которые раз или два в неделю (в зависимости от погоды) приходили в свою половину протапливать печь.
— Уж не влюбился ли он в тебя? — заметила как-то Евгения.
— Что ты! Он же мне в отцы годится. Своих детей нет, вот и заботится. Может, это ему больше, чем мне, нужно...
— Может, — задумчиво повторила соседка, — а все-таки ты будь с ним поосторожней. Или уж... — Женя вдруг рассмеялась, пристально посмотрев на Марину, — выходи за него... А что! Мужик, да еще такой деловой, всегда в хозяйстве пригодится.
Евгения словно в воду глядела... Однажды в февральскую непогодь, когда Илюша был в яслях, Николай явился не как обычно — с молотком и пилой... Явился он с тортом и бутылкой вина. Вид у него при этом был сконфуженный, так как одет он был не в черную спецуху, а в новую голубую рубашку, наутюженные брюки, затянутые блестящим ремнем. Он долго сбивал в сенях рукавицей снег с ботинок, затем, стесняясь, словно впервые, переступил порог, скинул демисезонную куртку-нараспашку, но кепки не снял.
— Вот, — откашлявшись, наконец произнес он, протягивая хозяйке торт и вино, — у меня сегодня день рождения.
— Что же ты заранее не предупредил! Я бы Женю с Виктором пригласила, праздничный ужин приготовила...
— Не надо Женю с Виктором. Я с тобой... Мне с тобой поговорить надо.
— Ну хорошо, проходи. — Марине передалось его волнение, и она не знала, за что взяться. Наконец, накрыв на стол, она пригласила гостя.
— Вот, больше и угостить нечем, — кивнула она на печенье с чаем.
— Да я не голодный. Торт съедим, вина выпьем. — Он откупорил бутылку, разлил по фужерам и замер, боясь взглянуть на Марину.
— Ну, за твое здоровье! С днем рождения! — как можно бодрее произнесла Марина.
Они выпили залпом, не закусывая и, боясь встретиться глазами, начали открывать коробку с тортом.
— Ух ты, мой любимый! — соврала Марина, как раз такой, заливной с кремом, она терпеть не могла.
— Правда? — осмелел гость. — а я все думал-гадал, какой же взять.
Он снова наполнил фужеры вином и теперь уже, глядя Марине в глаза, произнес потрескавшимися от мороза губами:
— А теперь — за тебя... и за Илью. Хороший он у тебя.
— Все дети хорошие, — кивнула Марина. — Как твои голуби поживают? — заедая вино тортом, спросила она.
— В морозы я их к себе домой забираю. У меня им хорошо, тепло...
— А тебе-то тепло? Чего все один да один, женился бы... — неожиданно вырвалось у Марины.
— А ты чего одна? — вопросом на вопрос ответил именинник.
— Я не одна. У меня Илья.
— А у меня голуби.
— Я не про голубей. Женщина тебе нужна, чтоб семья, любовь...
— Любовь и семья порой разные вещи, — вдруг произнес Николай. — Сама знаешь.
— Знаю, — кивнула Марина.
— Была она у тебя, любовь-то? — Николай напрягся и уперся взглядом прямо в Маринины зрачки.
Она промолчала, но взгляд выдержала.
— Понятно. А у меня не было. Вернее... раньше не было. Все ясно... — сбивчиво бормотал Николай.
— Чего тебе ясно, чего ясно!.. Ничего тебе не ясно!.. — вдруг испугавшись, что он не так ее понял, а если понял, то еще хуже, выкрикнула Марина.
Николай резко придвинул табуретку к ее стулу и, повернув к себе лицо девушки, начал неловко и жадно целовать в губы.
— Ты что?! — Марина мотнула головой. — Сумасшедший, да?..
— Да, — сказал Николай и тихо заплакал, стягивая с головы кепку. — Видишь, какой я древний. Я все понимаю — на фиг я тебе сдался...
— Коля, — Марина нежно погладила его по голове, — ты очень хороший, честное слово.
— Напиши обо мне стихотворение, — попросил он тихо.
— Стихи не пишутся, а слышатся, — задумчиво сказала она и, внимательно посмотрев на Николая, добавила: — Обязательно напишу. И написала:

Ну что в ней, в этой комнатушке! —
Стол, стул, диванчик — весь уют.
Но наши души, наши души,
Как два птенца, гнездились тут.

Уже на окнах белый пластырь
На зиму, словно на века,
Но все еще живут три астры
В бутылке из-под молока.

Илье исполнилось три года. Он то и дело забрасывал Марину вопросами.
— Что это, мышка? — показывал он в очередной раз на мышь, мечущуюся по углам комнаты.
— Мышка, — вздыхала Марина.
Мыши беспрепятственно носились по коридору, а иногда устраивали такой шум, что Марина стала подумывать о кошке. Конец ее терпению пришел, когда она в сарае на поленнице дров увидела огромную крысу.
— Мамочка! — взвизгнула она и побежала к Жене за советом.
— А ты как думала. И у нас их полно. Дома деревянные, старые, а твой вообще весь дырявый насквозь. Этим тварям вольготно.
— Нужна кошка, — заявила Марина.
— Вот именно кошка, а не кот, — со знанием дела объяснила Женя.
Словно услыхав, что разговор зашел по его душу, с печки спрыгнул огромный рыжий котяра. Он потянулся, сладко зевнул, подошел к хозяйке и стал тереться об ее ногу.
— Вот видишь, сметанки просит. А за мышами ему гоняться лень.
— Неправда, — подала голос из-за печки Настена. — На прошлой неделе он крысенка поймал и положил на крыльцо, чтобы доказать, какой он охотник.
— Охотник-то он охотник, — накладывая в блюдце сметану, проворчала Женя, — только вот ленится очень — охотится через раз.
— Да, нужна кошка, — повторила Марина.
— Слушай, я знаю, где можно достать хорошую и ловчую. На привокзальном рынке. Там частенько сидит одна безъязыкая — ее Мусей зовут, — она этих кошек обожает. Не знаю, где она живет, по-моему, при вокзале, но кошки у нее всегда сытые и ухоженные...
— Как это безъязыкая? — перебила Марина.
— Ну, нет у нее языка. Я не знаю почему. Может, такая родилась. Ты сходи. Возможно, что-то подходящее и присмотришь.
На следующий день Марина направилась на привокзальный рынок. Но женщины с кошками там не было.
— Да она на вокзале, у нее там какая-то каморка, где она со своими кошками обитает, — объяснила словоохотливая торговка семечками.
Марина пошла на вокзал. И только она толкнула стеклянную дверь, как увидела тех, кого искала. Женщина стояла у батареи. На руках у нее сидела серая кошка. И так они походили друг на друга, как только может походить животное на человека. От удивления Марина остановилась. Люди натыкались на нее, задевали локтями, увещевали: «Девушка, чего встала...» — а Марина не могла сдвинуться с места: кого-то ей напоминала эта парочка. Марина напрягла память, вглядываясь в лицо молодой женщины и в кошачью морду. И наконец она вспомнила котлован, палку и больную кошку, которая ей потом часто снилась сидящей на белом облаке...
— Муся! — радостно крикнула Марина и в следующую минуту устыдилась своего порыва.
Женщина со страхом покосилась на нее, прижимая к себе животное, и отвернулась к окну.
— Муся, — уже спокойнее сказала Марина, подходя ближе, — продай мне кошечку. Я здесь недалеко живу. Меня мыши замучили. А вчера я крысу увидела, да такую огромную, что поняла, что без кошки нельзя. Мне тебя порекомендовали. Сказали, что ты очень хорошая и кошечки твои замечательные.
Марина видела, что женщина хоть и не поворачивается к ней лицом, но слушает внимательно.
Помолчав немного, Марина тронула ее за локоть старого мужского пиджака:
— Ну, не продаешь, так подари... У тебя ведь кошечка, верно?
Женщина едва заметно кивнула.
— Ну вот, а мне кошечка позарез нужна. Я тут рядом живу. Навещать будешь...
— Гэ? — вдруг отчетливо спросила Муся.
— Недалеко. Пойдем покажу.
Муся кивнула и, прижимая кошку к себе, направилась за Мариной. Она, словно специально, отстала от попутчицы на полшага, и Марина чувствовала, как она изучает ее.
«А вдруг я ей не понравлюсь и она потихоньку отстанет и смоется...»
Но Муся благополучно дошла до ветхой Марининой хибарки и, задержавшись на крыльце, удивленно взглянула на Марину.
— Здесь-здесь, — кивнула хозяйка. — Проходи. — открыв дверь, она гостеприимно улыбнулась.
Муся осторожно перешагнула порог и, с любопытством озираясь, вошла в дом. Кошка, мяукнув, спрыгнула с ее рук и начала обнюхиваться.
— Муха, — громко произнесла женщина, кивнув на кошку.
— Муха, Муха, — радостно позвала Марина.
Кошка откликнулась, подняв голову.
В комнате неожиданной гостье понравилось — она внимательно посмотрела на корешки книг, на фотографии Ильи и осторожно опустилась на краешек дивана.
— Чаю хочешь? — спросила Марина.
— Э-э, — отрицательно замотала головой Муся.
Марина тоже опустилась на диван. Обе они невольно то и дело останавливали взгляды на кошке. Муха села посреди комнаты и начала умываться.
— Вот здесь мы с сыном и живем, — чтобы не молчать, сказала Марина.
Муся кивнула на стенку, как бы спрашивая: «А кто там?»
— Никого... — и Марина рассказала о бывшем соседе.
Внимательно выслушав хозяйку, Муся встала, вздохнула, давая понять, что ей пора.
— Может, денег возьмешь? — неуверенно предложила Марина.
Женщина улыбнулась и растопырила пятерню.
«Пять рублей?!» — подумала Марина и лихорадочно зашелестела бумажником.
Муся замотала головой, отстранила бумажную пятерку и снова растопырила пятерню.
«Пять копеек», — догадалась Марина и протянула женщине пятачок.
— Угу, — удовлетворенно кивнула та и вышла из комнаты.
— Ты приходи навещать нас...
— Угу, — опять кивнула женщина.
— Послушай, Муся, а ты где живешь? — уже в сенях решилась спросить Марина.
Женщина неопределенно махнула рукой в сторону вокзала...
Муся появилась в начале лета. Она пришла в новеньких джинсах, в синей кофточке и с двумя пакетами, полными провизии.
Марина не сразу узнала бывшую хозяйку Мухи. Волосы у Муси были аккуратно подстрижены и даже современно уложены. В одном пакете Муся принесла торт (видимо, запомнила предыдущее приглашение к чаю), в другом были рыба и сметана для Мухи.
— Очень хорошо, что ты пришла! Сейчас посмотришь, как подросла твоя Муха.
На шум выбежал Илья с любимой кошкой на руках. Муха действительно подросла. Шерстка ее напоминала голубую норку, глаза светились смыслом и дружелюбием. Почувствовав гостинцы, Муха спрыгнула с Илюшкиных рук, потерлась о новые Мусины джинсы и выразительно мяукнула. Муся открыла баночку сметаны и поставила возле печки, где была Мухина столовая. Рыбу Марина до поры до времени отправила в морозилку.
— Ну а мы будем пить чай!
— Будем пить чай! — радостно повторил за мамой Илья. И Муся выставила на стол огромный торт.
Пока пили чай, Марина рассказала о себе — о маме, об отце, о некоторых своих злоключениях...
Выслушав ее, Муся попросила карандаш и бумагу и описала свою жизнь.

— Ты знаешь, — призналась после Марина своей соседке, — она не лишена литературного дара. Так живо и красочно описала свою жизнь. С юмором...
— Мне не надо красочно, — перебила немногословная Женя, — коротко расскажи.
— Пожалуйста, — обиделась за Мусю Марина. — В общем, родителей она не помнит — выросла в районном интернате. Однажды зимой мальчишки решили подшутить над ней — уговорили лизнуть на морозе какую-то железяку. Мусин язык, естественно, намертво приклеился. Ребята перепугались, а один, самый «догадливый», от страха решил проблему одним махом — острым резаком рубанул по примерзшему кончику языка...
— Какой ужас! — поморщилась Женя.
— Да... Вот с тех пор Муся не может внятно говорить. Хотя школу все-таки окончила там, в интернате. Теперь она, как инвалид детства, получает пенсию.
— А где живет?
— Прописана в том же районе, в общежитии, в комнате на двенадцать человек. Сама понимаешь каково... Вот она и приехала в город. Ночует на вокзале, в маленькой каморке. Метет перрон за небольшую плату.
— А кошки?
— А кошек она любит, подкармливает.
— Да-а, — протянула задумчиво Женя. — А лет ей сколько?
— На два года старше меня.
— Хм, — покачала головой Евгения. — Написать складно можно все, что хочешь...
— Да что ты! Она мне даже документы показала — Новикова Мария Павловна.
— И чего это она к тебе так прониклась. Смотри, как бы у тебя чего не пропало.
Марина рассмеялась:
— У меня и брать-то нечего.
— А пишущая машинка? А телевизор? А книги?.. А одежда?.. Много чего можно и у тебя присмотреть.
— Да нет, она у меня вызывает доверие. Да и сын к ней тянется. Я уж не говорю о Мухе. А дети и животные в людях редко ошибаются.
Муся действительно зачастила к Марине. Она приносила Мухе еду, расчесывала ее специальной расческой — пуходеркой. Помогала Марине в огороде, где уже зацвела посаженная весной картошка, проклюнулся своими острыми стрелами лук, зазеленели хвостики моркови... И однажды, провозившись на огороде дотемна, Марина предложила подруге переночевать в соседней комнате, которая пустовала с тех пор, как погиб несчастный Василий.
— Понимаешь, я так и так плачу за эту комнату хозяевам, — объяснила она Мусе, а сама почти не захожу туда... Какая разница, если ты там будешь иногда ночевать. — Посмотри, — Марина открыла дверь, — здесь и тахта есть, и сервант от Василия остался, и стол со стульями, и вообще, чего тебе на вокзале ютиться. Живи здесь.
Муся подумав, растопырила ладонь и показала на себя указательным пальцем.
Марина согласилась, что пятерку хозяевам будет платить сама Муся.

Как всегда, неожиданно после долгой отлучки объявился Коля Кушилкин со своими питомцами. Прибравшись в своем голубином тереме, он направился к Марине, прихватив на всякий случай инструмент (мало ли чего подлатать) и подарок Илюше — пакет мятного печенья, любимое лакомство малыша. На пороге дома он наткнулся на Мусю.
— Ого! — сдвинул на затылок кепку голубятник. — никак, еще одна шустрая «метры» под снос купила...
Муся улыбнулась незнакомцу и, обогнув его, направилась в огород.
День стоял воскресный, и Марина с Ильей были дома.
— Здравствуй! — обрадовалась Марина.
— Голубей привез? — подскочил подросший за зиму Илья.
— А как же! И не только голубей — держи. — Николай протянул мальчику гостинец.
— Зря ты его так балуешь, — улыбнулась Марина.
— Ничего-ничего, пусть подрастает. Вон как вымахал, мамкин помощник. — Коля потрепал Илью по вихрастой голове.
— У меня не только Илья в помощниках, — объявила Марина и рассказала про Мусю.
— Н-да, — протянул Николай, — а хозяйка комнаты не против?
— Не против. Им-то что. Лишь бы деньги платили да печь топили.
— Тогда конечно, — понимающе кивнул голубятник. — Ну а моя помощь требуется?
Марина поняла, что отказом огорчит Николая, и попросила закрепить калитку на огороде, которая действительно болталась на одной петле.
— Это я мигом! — воспрянул духом Николай. — Замуж еще не вышла? — как бы шутя, поинтересовался голубятник.
— За кого? — также отшутилась Марина. — Тебя вот с осени до лета не бывает, а больше здесь женихов и нет.
— Так вот я — объявился. Предлагаю руку и сердце...
— А жить где будем, у тебя в голубятне?
— Почему же... У меня в коммуналке... пока. А потом... — Коля явно намекал на то, что Маринину хибару скоро все-таки снесут, но закончить предложение не решился, испугавшись, что Марина подумает, буд-то он зарится на ее будущую квартиру.
— Потом... — задумчиво повторила Марина. Когда оно наступит, это «потом»...
— Эх! — Николай с силой саданул по последнему гвоздю, и калитка как новенькая запорхала туда-сюда. — Пользуйтесь на здоровье.

У Муси, к великой Марининой неожиданности, оказался замечательный музыкальный слух. Что бы она ни делала — пела. Пела без слов — или в нос, или одними гласными. И Марина решила подарить на день рождения своей подруге шестиструнную гитару. Муся от радости не находила себе места: она то брала инструмент в руки, осторожно касаясь струн — ох! — то откладывала на диван и, отойдя на несколько шагов, любовалась — ах! Обзаведясь самоучителем, талантливая девушка вскоре выучила все ноты, все аккорды... А поскольку слух у нее оказался действительно идеальным, она могла подобрать любую мелодию. Перечитав Маринины стихи, она начала подбирать к ним музыку. Но поскольку спеть не могла, ужасно огорчалась. На помощь пришла Настена. Девочка брала текст, внимательно слушала музыку и вскоре под Мусин аккомпанемент пела почти все Маринины стихи. Иногда ей подпевал Илюша. Теперь на всех домашних праздниках с нетерпением ждали момента, когда Муся возьмет в руки гитару. Марина сидела в такие минуты счастливая и смущенная. Прижимая к себе сына, она невольно про себя подпевала Настене, но вклиниться в дуэт, как это иногда делал Илья, не решалась.

— Лепесток свечи хоть мал, да удал.
А глаза прищуришь — вовсе цветок.
Если кто меня и знал — то не знал.
Если кто-то и берег — не сберег.

Лепесток свечи хоть мал, но горяч.
Он спалил всю занавеску дотла.
Утешали мое горе — не плачь.
А я не плакала, я песню ждала.

А что мне плакать, коль горит лепесток.
А коль горит, то освещает мой стол.
А на столе лежит бумаги листок.
А на листке том моих мыслей косте-о-ор... —

старательно выводила Настена своим тоненьким голоском под Мусины переборы.
Марине порой не верилось, что это ее слова, — так удивительно их преображала мелодия.
А Муся с нетерпением ждала очередного Марининого стихотворения и тут же подбирала к словам музыку. И сколько бы Марина ее ни увещевала, что не стоит все стихи превращать в песни, Муся упорно мотала головой и твердила:
— Вхе!
Набравшись храбрости, Марина начала рассылать подборки своих стихотворений в разные газеты и журналы. Ее напечатали один раз... Потом другой, потом третий... А однажды осенью ей пришло письмо из Москвы, в котором сообщалось, что она приглашается на совещание молодых писателей. Марина была в полной растерянности: ехать, не ехать?
— Конечно, ехать! — решили все единогласно, в том числе и Мария Андреевна, гордая успехами дочери.
Теперь уже в родном поселке учительница Нина Михайловна ставила Марину в пример своим ученикам, подчеркивая, что это ее любимая ученица, которая училась только на четыре и пять и слушалась учителей и родителей.

Взяв на работе отпуск без содержания, Марина на неделю уехала в Москву...
Возвращалась она, переполненная впечатлениями. От столицы, от встреч, от общения с очень известными и очень талантливыми писателями и поэтами... К тому же она везла огромные сумки подарков, которые предполагались не только Илюше, бабушке и Мусе, но и, конечно, Насте, Жене с Виктором и Коле Кушилкину. Последнему она долго не могла ничего выбрать, пока наконец не наткнулась на настоящую тельняшку. Вспомнив, что Николай служил на флоте, она, не раздумывая, взяла.
Вернулась Марина днем раньше, и поэтому на вокзале ее никто не встретил. Только почудилось ей, что в гудящей привокзальной толпе мелькнула знакомая синяя кофточка.
«Да нет, — успокоила себя Марина, — откуда ей знать...»
Дом был, слава богу, недалеко, и Марине хватило сил дотащить тяжелые сумки. От усталости она даже не огляделась вокруг — не заметила перемен в пожелтевших зарослях тупика.
Когда она подтащила сумки к дверям своей хибарки, ей навстречу уже неслись Женя с Настеной.
— Ну как, ну как? — тормошила ее нетерпеливая девочка. — Как Москва? А книга выйдет?
— Может быть, — обнимая соседок, кивала Марина. — А где Илюша, бабушка, Муся? Наверное, гуляют?..
— Гуляют-гуляют! У нас! — выкрикнула Женя. — Сносят твою халупку, понимаешь! Квартиру тебе дают — двухкомнатную. И документы уже пришли. Я же тебе говорила! Вот видишь, удалось тебе из нашего тупика выбраться!
— Да что ты! — оглушенная такой новостью, Марина опустилась на скамейку.
— А еще, — перебила взрослых Настя, — дядя Витя твой приехал, Илюшкин отец!
— Подожди ты, — одернула ее Евгения, — не все сразу.
Не успев прийти в себя от первой новости, Марина непонимающе посмотрела на Женю.
— Ну да, — кивнула та. — Три дня уже здесь. Илюшка у него с рук не слазит. А уж бабушка-то как рада...
— Хорош же он у тебя, — шепнула на ухо соседка, — не то что мой охламон.
— Пошли. — не давая Марине опомниться, она подхватила сумки и направилась к своему дому, где не первый день продолжалось веселье.
За несколько шагов было слышно, как хозяин дома раздвигает мехи своей гармоники. Не слышно было только Мусиной гитары. У Марины сжалось сердце. Но не успела она опомниться, как оказалась посреди комнаты у накрытого стола.
— Мама! — закричал Илья и радостно прильнул к Марине. — Мама, мой папка приехал!
Виктор от смущения встал, пригладил волосы и спросил:
— Ну, что ж ты... в такой длинный отпуск уехала?
— Здравствуй! — улыбнулась Марина, вглядываясь в свою первую любовь. — Изменился, — заметила она, — возмужал.
— А ты нет. Нисколечко не изменилась.
За столом закричали:
— Горько!
И они поцеловались.
Илья снова вскарабкался на колени к отцу.
— Я теперь знаете кто? Илья Виктолович Кашин!
За столом заулыбались, так как малыш не выговаривал букву «р».
Больше всех радовалась Илюшина бабушка. Она то смеялась, то плакала, то снова смеялась, когда старший Виктор незаметно от остальных показывал ей большой палец: мол, зять у тебя — во, на все сто!
Время от времени принимались расспрашивать Марину о Москве, о поездке и тут же, не дослушав, возвращались к более волнующей теме — квартире.
— Я тоже не пустой приехал, — заявил Виктор, — на машину хватит, как пить дать, а поднатужиться, так и на трехкомнатную получится. — И, приобняв Марию Андреевну, добавил: — Вас к себе заберем. Чего вам одной-то, правда ведь?
От избытка чувств у Марии Андреевны опять выступили слезы.
— Ну, как Москва? — наконец, сдвинув мехи гармошки, спросил хозяин дома.
Все замолчали и посмотрели на Марину, как на прибывшую с другой планеты.
— Не знаю, — честно призналась Марина. — Времена наступают смутные. Лет через двадцать, возможно, мы свою страну не узнаем, да и себя тоже, если кто доживет...
— Война, что ли, будет? — испуганно спросила Настена.
— Типун тебе на язык! — одернула ее мать и поспешила переменить тему.
За столом снова все радостно загудели, а Марина тихонько спросила у Жени про Мусю.
Та отвела глаза, пожала плечами:
— Ушла. Бог ее знает, что у нее на уме. Да вернется, может быть... Куда она денется, — неуверенно закончила соседка.
— Ничего не вернется, — едва слышно пролепетала Настена, — она и гитару с собой забрала и вот... — Она протянула на потной ладошке маленький ключик от входной двери.
— А ну-ка, мать, хватит шептаться, — обратился к Евгении муж и снова растянул мехи своей гармоники. — Лишь бы душа пела, правда, Марин? — подмигнул он соседке.
— Правда. Лишь бы пела, — задумчиво ответила девушка.
Улучив момент, она встала из-за стола и незаметно выскользнула на улицу. Подбежав к своему дому, она лихорадочно открыла дверь, влетела в «Мусину» комнату... Гитары не было.
Постояв с минуту, она вышла из дома, механически побрела по знакомой тропочке, ведущей на голубятню. Но на месте терема увидела темный пустой квадрат земли, на котором, сиротливо нахохлившись, как голубь, сидела ее Муха. Марина растерянно оглянулась.
— Продал он голубятню, — сообщила бредущая следом Настя. — Как твой дядя Витя приехал, так в этот же день и продал. Дядя Саня, — девочка кивнула в сторону дома со злой собакой, — говорит, совсем по дешевке продал, и голубей тоже...
Марина, ничего не понимая, смотрела на Настю.
— Как продал?!
Девочка молчала, опустив голову.
Наконец Марина пришла в себя. решительным шагом она вышла на дорогу и направилась под мосты.
— Ты куда? — крикнула Настя.
Марина махнула рукой в сторону вокзала.
— Я с тобой, — взмолилась девочка.
Немного поколебавшись, Марина кивнула в знак согласия, и, взявшись за руки, они понеслись-полетели.