Книгу главного редактора «Москвы» Сергея Сергеева «Пришествие нации?» составили его статьи 2006 – 2009 гг., многие из которых были впервые опубликованы на страницах журнала и вызвали большой читательский интерес. Всех их (несмотря на разнообразие тем – от особого пути России до американского вестерна) объединяет одна стержневая проблема, один «проклятый» вопрос: состоятся ли, наконец, русские как политически организованный народ – нация? Для ответа на него автор совершает обширные экскурсы в историю и обращается к злобе дня; сталкивает с реалиями современности мифы русской культуры и постулаты классиков - от Достоевского до Солженицына; спорит с левыми и правыми, западниками и славянофилами, врагами и друзьями…
Но ответ на этот вопрос не может быть только теоретическим. Он зависит от практической позиции каждого русского человека. Таков главный вывод книги. «Русским обывателям приходиться рассчитывать только на себя в затянувшемся процессе нациостроительства, без завершения которого они не смогут сохраниться в качестве доминирующего в России этноса. Если мы хотим быть хозяевами в собственном доме, нам придется проявить недюжинную социальную активность, а нас столько веков от нее отучали. Поэтому нет стопроцентной гарантии, что пришествие русской нации состоится. Потому и стоит в конце заглавия знак вопроса…»

Содержание
От автора
По ту сторону красного и белого
Война на могилах
Существует ли формула национального духа?
Белые грезы
Красная ностальгия
Путем синтеза
Вечная болезнь левизны
Консерватизм: что «консервировать»?
Русская Европа
«…Западник, следовательно, националист»
Ревизия славянофильства
Другая Европа
Прощание с утопизмом
Жить для себя
Ревизия аксиом
III. Еще раз об «особом пути»
III. Еще раз о русской интеллигенции
III. Еще раз о русской классике
IV. Еще раз о русском характере
Пришествие нации?
«Призрак бродит по России…»
Организм или конструкт?
Миф о «гражданской нации»
Кровь = Почва?
Что впереди?
Нация в русской истории
Нация и национализм: что за терминами?
Цена империи
Русская «малая нация»: рождение, расцвет, крушение
От XX к XXI веку: старые и новые проблемы
Нация и демократия
Нерусская ксенофобия
Признавая очевидное: трансформации либерального «нациоведения»
Национализм как sine qua non демократии
Русский традиционализм: переоценка ценностей
«Русизм»: третья волна
К истории русской патриотики
Русская кровь или русская власть?
Открывая «остров Россия»
Оправданный национализм
Нечто личное (необязательное интермеццо)
Воля к диалектике (заключение)
Имитация Культуры
Бессильное творчество
Король царствует, но не правит
Кому нужна Культура?
Национальный масскульт как нацпроект
Закрытие фронтира
In memoriam
III. Учитель
III. Эпоха Солженицына
III. «Русский остров»: памяти первооткрывателя

Дневник Дубровского

Никакого «дневника» Дубров­ского в природе не существовало, но он мог бы существовать, будь пушкинский персонаж реальным лицом и живи в конкретное историческое время, когда процветал дневниковый жанр.

Поводом для моих размышлений послужил забавный случай. Сын при­нес на зимние каникулы не совсем стандартное задание по литературе: написать от имени Владимира Дубровского дневник, в котором фиксировались бы события повести с точки зрения главного героя. Согласитесь, работа весьма творческая, к которой, надо признать, ребенок отнесся со свойственным возрасту легкомыслием. На воп­рос, как подступиться к делу, мальчик ответил: «Да очень просто. Понедельник - купил керосину. Вторник - заставил своих разбойников собирать ветки. Среда - обошел имение Троекурова и наметил, где поджигать…» Так или иначе текст был написан, но я побоялась в него за­глянуть…

Пушкинский ребус

Однако дальше мои мысли вновь обратились к этому сюжету. Ведь само понятие «дневник» очень плотно связано со временем. Недостаточно сказать: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница… Нужно сделать помету: «1 апреля 18… такого-то года. Суббота». И здесь применительно к повести Пушкина возникает закономерный вопрос, а когда, собственно, разворачиваются дейст­вия? В какой исторический миг?

Если мы спросим об этом знакомых, то практически каждый за­труднится ответить, хотя в школе повесть читали все. Максимум это туманные размышления о XIX веке и уточнения: «Ну, когда жил Пушкин». Более узких, локальных ассоциаций у читателей чаще всего не возникает. И это вовсе не показатель невнимательности или плохого образования.

Александр Сергеевич не дал ни малейшей отсылки на время действия. Его произведение располагается в некоем русском «всегда», русском «постоянном». Пушкин как будто говорит читателю: где-то параллельно с нами, примерно в наши дни.

Но что такое эти «наши дни» для Пушкина? Как бы ни была коротка жизнь гения, он увидел три царствования, на его глазах сменилось несколько эпох, и у каждой было свое лицо. Маленьким Пушкин застал Павла I. Юность поэта пришлась на Наполеоновские войны. В молодости он был связан с декабристами и болезненно пережил события 1825 года. И наконец, на пике николаевского царствования, в 1837-м, Пушкин погиб. Так к какому периоду относится «Дубровский»?

У литературоведов утвердилось мнение, что события повести относятся к 10-м годам. Оно основано на рассказе друга Пушкина - Павла Воиновича Нащокина, который описал поэту судьбу белорусского дворянина Островского. (Повесть, как вы, возможно, помните, первоначально называлась «Островский», и только потом автор изменил фамилию главного героя.) Прототип Дубровского, как и персонаж книги, по неправедному суду был лишен имения, сколотил шайку из бывших крепостных и начал разорять соседей. Нащокин видел этого человека уже после ареста, в остроге.

Между тем что такое 10-е годы? Подобная ремарка так же курьезна, как, например, 40-е ХХ столетия. В первую половину 40-х шла война, а во вторую - восстановление разрушенной страны. Согласитесь, автомат и мастерок - не одно и то же. Перед нами возникают разные картинки исторической реальности. Так было и в начале позапрошлого столетия.

Эпоха Наполеоновских войн, первая половина десятилетия, - исключительно напряженное время для России. Мир после четвертьвековой борьбы, начатой французской революцией, успокаивался медленно. Даже конгрессы стран-победительниц не породили чувства стабильности. Обстановка оставалась смутной, офицеры-дворяне не сразу начали выходить в отставку, ждали новой грозы…

Так не курьезна ли отсылка к 10-м годам? Пушкин описывает сугубо мирное время, в котором нет и намека на тревогу, на некую военную угрозу, ощущаемую даже в провинции. Вокруг имений Троекурова и Дубровского простирается тишь да гладь. Уездное общество коснеет в самом себе, из-за кордона не доносится трубных гласов. Да и есть ли этот кордон? Перед нами мирок, из которого, по удачному выражению Гоголя, «три года скачи, ни до какой границы не доскачешь».

И тут мне захотелось примерить к тексту Пушкина 20-е или, на худой конец, начало 30-х годов, когда повесть, собственно, и создавалась. Сизифов труд! Книга не сочеталась ни с одним предложенным промежутком исторического времени. Она отказывалась лезть в прокрустово ложе реальных событий, которые должны были развиваться параллельно с ее действием и, казалось бы, отбрасывать на страницы длинные тени.

У других сплошные свадьбы

Эпоха, наступившая вслед за Наполеоновскими войнами, воспринималась русскими дворянами как исключительно радостная. Пьянило ощущение победы. Большое число нестарых еще офицеров выходило в отставку и обзаводилось семьями. С 1815-го начинается полоса дворянских свадеб. Случилось так, что в предыдущие два десятилетия многие воздерживались от этого шага. Мужчины служили, а барышни увядали и становились старыми девами.

Окончание войны подарило возможность устроить свои дела. И поседелые ветераны, которым было за 50, и совсем молодые офицеры пустились в марьяжные игры, разобрав наличный дамский контингент. Женились и на только что вышедших в свет крошках, и на вдовах, хлебнувших горя. Словом, все русское дворянское общество, от столиц до губерний, на протяжении нескольких лет отплясывало на свадьбах. Волна еле-еле начала спадать к 1822 году.

Характерно высказывание Сергея Волконского в письме к брату своей невесты Александру Раевскому накануне венчания: «Дальнейшая жизнь представляется мне цепью бесконечных солнечных дней». У нас оно вызывает грустную усмешку. Но тогда такое чувствование было преобладающим.

В подобных условиях почтенные отцы дочек на выданье вели себя весьма разборчиво. Требовался за­служенный жених в чинах и с орденами. Желторотые юнцы, не попавшие на великую войну, не котировались. Среди последних был и Пушкин. Вспомним, каким количест­вом эпиграмм в адрес лысеющих женихов знакомых барышень разражался молодой поэт.

Убор супружеский пристало

Герою с лаврами носить,

Но по несчастью так их мало,

Что нечем даже плешь прикрыть.

Это о генерале-адъютанте Николае Сипягине, имевшем наглость в 1818 году жениться на сестре лицейского товарища Пушкина, члена общества «Зеленая лампа» Николая Всеволожского. А следующие строки о Михаиле Орлове, к которому поэт питал самые теплые чувства, но все равно не мог удержаться, узнав о намеченной на 1821 год свадьбе с Екатериной Раевской:

Меж тем как генерал Орлов -

Обритый рекрут Гименея, -

Священной страстью пламенея,

Под мерку подойти готов…

Барышни выходили за генералов. Такова примета времени. Их отцы искали выгодных партий. Характерная черта: в «Горе от ума» Фамусов видит будущего жениха Софьи не в Чацком, недавно приехавшем из-за границы, и уж конечно не в Молчалине. Умный папаша обхаживает Скалозуба.

А как ведет себя Кирила Троекуров? Он сам предлагает небогатому соседу: «Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол». Стало быть, никаких вернувшихся с войны гусарских полковников Бурминых «с Георгием в петлице и с интересной бледностью» поблизости не было. Стояла обычная для русской провинции пора, когда мужчины служили в отдаленных краях и кавалеры ценились на вес золота.

После войны в свои имения хотя бы на время отправилось значительное число дворян - кто-то испросив отпуск, кто-то совсем выйдя в отставку. Требовалось глянуть хозяйским глазом на запущенные деревни, прищучить вора-управляющего, поладить с мужиками… Тогда-то на короткий срок сельская глубинка возликовала, о чем Пушкин прекрасно написал в «Метели»: «Обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и в деревне общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве».

Возвращение мужчин заметно оживило уездную жизнь. У барышень появился выбор. Совсем иная картина дана на страницах «Дубровского». На празднике у Троекурова в селе Покровском во время танцев мнимому учителю-французу Дефоржу приходится отдуваться за всех, поскольку партнеров для дам катастрофически не хватает: «Кавалеров, как и везде, где не квартирует какой-нибудь уланской бригады, было менее, нежели дам, все мужчины, годные на то, были завербованы. Учитель между тем отличался, он танцевал более всех, все барышни выбирали его и находили, что с ним очень ловко вальсировать. Несколько раз кружился он с Марьей Кириловною, и барышни насмешливо за ними примечали».

После того как описанная в «Метели» эпоха ушла в прошлое, то есть примерно с начала 20-х годов, русская провинция снова оскудела мужским контингентом. Дворяне постепенно возвратились в столицу, рассчитывая получить чин или занять вакантное офицерское место в полку. И тут нас поджидает новое откровение.

Вспомним, как описана служба главного героя в Петербурге: «Владимир Дубровский воспитывался в Кадетском корпусе и выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для приличного его содержания, и молодой человек получал из дому более, нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости».

Зеркало треснуло

Положим, что дело происходит в первой половине 20-х. Быт гвардейца всегда примерно одинаков - помимо служебных обязанностей (которых Пушкин не знал и потому не описал), карты, поездки в театр, кутежи, балы и иные «роскошные прихоти». Но чего-то в приведенной зарисовке не хватает. Чего-то, что одушевило бы картину и позволило читателю, внутренне симпатизируя, простить Дубровскому пошлую мечту о богатой невесте.

Нет целого пласта ощущений, характерных для гвардейской молодежи декабристского периода. Конец 10-х - первая половина 20-х в русском обществе были окрашены в тона надежд и ожиданий. Предполагалось, что император Александр I продолжит реформы, отложенные за войной, даст стране конституцию, изменит к лучшему участь крестьянства, а благородное сословие допустит до выборов в некое подобие парламента… Эти надежды будоражили умы, и чем долее государь медлил, тем радикальнее становились предложения по их реализации уже помимо монарха.

Именно молодое офицерство стало средой, в которой зарождались самые смелые планы и вербовали сторонников тайные общества. Горячие головы из патриотических соображений готовы были на решительные шаги. И Пушкин разделял их устремления.

Именно «души прекрасные порывы» и окрашивали для него в романтические тона рутинную полковую жизнь. С юности вращаясь в кругу гвардейских друзей, Александр Сергеевич долгое время привычно вносил в описание их быта некую яркую, благородную струю, которая одухотворяла и плац, и казарму.

Конечно, ни один автор не писал о тайных обществах прямо. Но в произведениях первой половины 20-х заметна нота нетерпеливого ожидания. Есть она и в «Горе от ума» А.С. Грибоедова, и на страницах «Евгения Онегина», начатых в 1823 году. Это всего лишь смутное ощущение, ясное для писателя и читателя, но неуловимое для цензора. Как запретить настроение?

Ничего подобного в «Дубров­ском» нет. Описание жизни Владимира после выхода из Кадетского корпуса намеренно деромантизировано. Оно больно ударяет читателя своей обыденной пошлостью. Кутежи, дуэли, поездки к актрисам были приложением к чему-то более высокому. И потому светились отраженным блеском, тоже становясь притягательными. Сами по себе, без главного, они ничего не стоят. Пустота. Прожигание жизни.

Главное же исчезло после 14 декабря 1825 года. Не только разгром восстания изменил чувства Пушкина к гвардейской среде. В один день, на Сенатской площади, в прах рассыпалось «гвардейское братство», столь дорогое сердцу поэта. Одни «братья» стреляли в других. Зеркало романтических иллюзий разбилось вдребезги, его осколки были в крови.

Все, что происходило в гвардии, да и в обществе потом, не несло на себе светлой, одухотворяющей печати благородных мечтаний. Надвинулись пошлость и обыденность. Именно они и отражены в краткой зарисовке петербургской жизни молодого корнета Дубровского.

Это позволяет с известной долей осторожности предположить, что пушкинское «всегда» в «Дубров­ском» относится скорее к последекабристским временам. Герой вышел в гвардию из Кадетского корпуса, когда все важное уже кончилось. Он не успел. И волей-неволей вынужден погружаться в беспросветную пошлость военного бытия.

Измайловский разгул
и николаевский порядок

Есть еще один аргумент, заставляющий нас соотносить действие повести с началом николаевского царствования. Дело в том, что прототип имелся не только у Владимира Дубровского, но и у его врага Ки­рилы Троекурова. Причем прототип настолько колоритный, что обойти его вниманием никак нельзя.

Богатый рязанский и тульский помещик генерал Лев Дмитриевич Измайлов, родившийся в 1764 году и куролесивший на своих землях четыре царствования подряд. Выйдя в отставку, он не без подкупа стал рязанским предводителем дворянст­ва, благодаря чему завязал самые тесные отношения со всей местной администрацией. Покровительство высших по чину и страх низших долго позволяли ему оставаться безнаказанным.

Его бесшабашная удаль, широкое барство и крутой нрав вызывали смешанное чувство трепета и восхищения. Одаривая и карая, Измайлов не делал различия между собственными холопами, местными чиновниками, соседями-дворянами, купцами - на всех простиралась его власть. Однажды он пожаловал исправнику тройку с экипажем и тут же заставил самого выпрячь лошадей и на себе под свист арапника отволочь карету в сарай. Мелкого стряпчего могли высечь на конюшне и посадить на хлеб и воду в подвал. Одного соседа-помещика по его приказу привязали к крылу ветряной мельницы, другого вымазали дегтем, обваляли в пуху и с барабанным боем водили по деревне. Иной раз под горячую руку Измайлов травил гостей волками и медведями. Напоив мертвецки человек пятнадцать небогатых соседей, он приказал посадить их в большую лодку на колесах, привязав к обоим концам по медведю, и спустить с горы в реку.

Редко встречая сопротивление, самодур, как и пушкинский Троекуров, высоко ставил людей, умевших постоять за себя. Однажды высеченный им чиновник позвал генерала крестить первенца, а после купели велел своим крепостным выпороть крестного отца. Смелость чиновника так потрясла Измайлова, что он, вернувшись домой, сразу отписал крестнику деревню в подарок.

В самом начале царствования Алек­сандра I, в 1802 году, император отдал негласное распоряжение тульскому губернатору «разведать справедливость слухов о распутной жизни Л.Д. Измайлова», но тем дело и кончилось. Во время войны с Наполеоном отставной генерал, потратив миллион рублей, сформировал рязанское ополчение, возглавил его, сражался с французами и даже участ­вовал в заграничном походе. Его кипучая натура жаждала событий и крайностей. Повздорив с военным генерал-губернатором Рязанской, Тульской, Тамбовской, Орловской и Воронежской губерний А.Д. Бала­шовым (прежде минист­ром полиции), Измайлов в 1818 году согнал за одну ночь на земли врага сотни крепостных, которые вырубили у того весь строевой лес и сплавили его по реке в измайловские вотчины. В это время Балашов был членом Государственного совета и весьма влиятельным лицом, однако возбужденное им дело тянулось восемь лет.

В 1826 году «дворовые женки» подали на Измайлова жалобу в Сенат, а для верности и самому государю. Знаменательно, что сенатский экземпляр не сохранился, а вот послание Николаю Павловичу осталось для истории. «Мы не осмеливаемся донести вашему величеству подробно о всех жестокостях господина нашего, от коих и теперь не менее сорока человек находятся, после претерпенного ими телесного наказания, в тяжких земляных работах, и большая часть из них заклепаны в железные рогатки, препятствующие несчастным иметь покой и в самый полуночный час… Он жениться дворовым людям не позволяет, допуская девок до беспутства, и сам содержит в запертых замками комнатах девок до тридцати, нарушив девство их силою… Четырех человек дворовых, служивших ему по тридцати лет, променял помещику Шебякину на четырех борзых собак».

Незадолго до получения жалобы, в марте 1826 года, молодой император издал запрет помещикам применять «железные вещи» для наказания крепостных. Имелись в виду кандалы, цепи, рогатки, надевавшиеся на шею. Николай I приказал произвести проверку доноса и предать Измайлова суду. Но следствие затянулось на два года и, если бы не настойчивость высочайшей инстанции, никогда не было бы доведено до конца. Из губернского правления, покрывавшего Льва Дмитрие­вича уже не первый десяток лет, был прислан советник Трофимов, который доложил, что обнаруженные им в подвале рогатки якобы покрыты ржавчиной, следовательно, уже давно не употребляются.

Однако легковерием новый император не отличался. Одновременно с советником губернского правления на месте инкогнито побывал жандармский полковник Шамин, нашедший рогатки и цепи в полном порядке на шее и на руках несчастных. Он же узнал, что Измайлов «дал взаймы» Трофимову 15 тысяч рублей. Тульский губернатор Трейбут получил высочайшее повеление произвести расследование. Однако сопротивление местного аппарата было таково, что Измайлов, даже преданный суду, оказался оправдан, а его дворовые биты кнутом и за­ключены в острог.

Переупрямить самодержца не удалось. Он приказал заново произвести суд, теперь уже в Рязани. Рязанский губернский суд снова оправдал генерала и добавил к уже сидевшим в тюрьме еще несколько человек. Сопротивление чиновников по делу Измайлова поражает глухим упорством. Речь шла о прямом неповиновении государю. Видимо, местные власти надеялись, что дела отвлекут высочайшее внимание и расследование удастся замотать, как уже случалось не раз.

Однако этого не произошло. В феврале 1828 года по именному повелению имения Измайлова были переданы в опеку. На него самого наложен штраф и взысканы судебные издержки в тройном размере. Дворовых самодура выпустили из тюрьмы, а над местными чиновниками учинили суд. Кому-то благодаря столичному покровительству удалось выкрутиться. Кто-то, памятуя о старых заслугах времен войны, отделался строгим выговором. Но в целом был произведен «превеликий шум».

Пушкин очень интересовался де­лом Измайлова, тем более что оно живо обсуждалось в свете: в салоне княгини З.А. Волконской, у князя П.А. Вяземского, в доме бывшего министра И.И. Дмитриева и губерн­ского прокурора С.П. Жихерева (некогда члена литературного общества «Арзамас»), где автор «Дубровского» часто бывал.

Мудрый совет Егоровны

Зададимся вопросом: только ли благодаря сопротивлению местных чиновников стало возможно затягивание дела Измайлова? Время, по­следовавшее за восстанием декабристов, также стало исключительно тревожным. В 1828 году началась очередная война с Турцией, а двумя годами раньше стартовала военная акция против Ирана.

Однако окончание двух войн не принесло передышки: в 1830-м на фоне известий о революции во Франции вспыхнуло отчасти спровоцированное ею восстание в Польше. Оно стало настоящей войной: под началом старшего брата императора - Константина Павловича состояла прекрасно обученная и вооруженная польская армия, обратившая в роковой момент свои штыки и сабли против империи. По поводу старого спора «славян между собою» Пушкин написал знаменитые стихи «Клеветникам России», а взятие И.Ф. Паскевичем Варшавы в сентябре 1831 года стало поводом для не менее жесткой «Бородинской годовщины».

Одновременно с возмущением шляхты началась эпидемия холеры, охватившая Центральную и Восточную Европу. Холерные бунты вспыхнули во многих регионах России. Именно этой эпидемии русская литература обязана Болдинской осенью Пушкина, когда карантины, расставленные на дорогах, не позволяли поэту выбраться из деревни и он вынужден был писать, чтобы не умереть со скуки.

В сущности, только к 1832 году страна начинает помаленьку успокаиваться. В предшествующие пять-семь лет власти едва успевали поворачиваться под давлением внешних обстоятельств. Только недюжинным упрямством и памятливостью императора можно объяснить, что дело Измайлова все-таки было доследовано.

«Дубровский» пишется в 1832-м, и поставленная в начале повести фраза: «Несколько лет тому назад», - на наш взгляд, более всего соответствует второй половине 20-х. Тогда шло разбирательство по делу прототипа Троекурова. Тогда служба в гвардии утратила свою романтику. Тогда еще не грянули новые войны, мятежи и эпидемии, мешавшие офицеру свободно уйти в отставку. Пушкин уловил кратчайший исторический миг, когда и в столице, и в провинции дела обстояли относительно спокойно, и превратил его в некое вневременное русское «всегда».

Любопытно посмотреть, как развивались бы события «Дубровского», если бы повесть не была произведением чистого романтизма. Если бы автор допустил в нее сквозняк истории - реальное время. Тогда картина изменилась бы радикально, приобрела иные краски и звучание.

То, что предлагается сделать, не более чем невинное интеллектуальное упражнение, но оно уместно, коль скоро мы воспринимаем тексты Пушкина как живой феномен, продолжающий влиять на развитие русской культуры.

Прежде всего, нестандартно поведение Дубровского после получения письма от крепостной няньки Егоровны. В нем старуха сообщала воспитаннику о несчастье: сосед Троекуров отсудил у отца героя имение Кистеневку, после чего барин слег с нервной болезнью и ведет себя «как дитя глупое». Добрая няня советует: «Ты бы мог, живя в Петербурге, доложить о том царю-батюшке, а он бы не дал нас в обиду».

Не закавычивая мыслей Владимира, Пушкин как бы от его имени называет письмо няни «довольно бестолковые строки». Мол, что глупая крепостная баба может посоветовать? И современный читатель тоже пожимает плечами: есть ли императору какое-нибудь дело до имения бедного, безвестного дворянина?

Между тем совет Егоровны не так уж глуп, а сама по себе тяжба по имению - ситуация тривиальная. Сенат в то время был завален жалобами подобного рода. Недавно прогрохотала война. Документы на владение у многих не сохранились. Частые пожары также способствовали утрате владельческих записей. А некоторые помещики и сами бывали настолько дики, безграмотны и темны, что не предавали бумагам значения, пока кто-нибудь из состоя­тельных соседей не предъявлял претензий. Местные суды часто решали дела в пользу более влиятельного из спорщиков.

Что давало обращение в Сенат? Прежде всего отсрочку. Пока дело по новой расследуется, пока не вынесено окончательного решения, господа могут жить в своих деревнях и в ус не дуть. Тяжбы шли годами, и в Сенате значение имели уже не взятки, а помощь столичного покровителя. Никто не гарантировал, что у Дубровского таковой окажется слабее, чем у Троекурова. Тут уж кто с кем знаком.

Не последнюю роль играло и личное обращение к царю, каковое было возможно и даже не особенно затруднительно. Не всякий решался хлопотать о высочайшей аудиенции во дворце, зато сравнительно просто было подойти к государю во время его ежедневной прогулки в Летнем саду или на набережной Невы и подать прошение. Император был не просто чиновником первого ранга. Дворянство смотрело на него еще и как на главу огромного семейства, включавшего все благородное сословие. Монарх был обязан решать подобные вопросы. Если бы он отказался принимать в них участие, его бы просто не поняли.

Непреложное условие романтизма

И тут мы видим первую черту истинного романтического героя - молодой Дубровский ни за что не пойдет просить за себя кого бы то ни было. Даже императора. Он сам способен устроить свои дела и наказать обидчиков. Эта модель поведения диктовалась новыми представлениями о чести независимого человека. И новой литературной моралью, перенятой Пушкиным у Байрона.

Владимир решает ехать на помощь батюшке и даже подать в отставку, о чем начинает хлопотать в тот же день. Дело улаживается непозволительно быстро. И это второе допущение, не связанное с реальностью, но необходимое для даль­нейшего развития сюжета.

В обыденной жизни молодого офицера, тем более недавно окончившего Кадетский корпус, в отставку так просто не отпустили бы. Особенно накануне войны или даже с началом русско-персидской. Возникли бы многочисленные вопросы со стороны отцов-командиров и товарищей по полку, неизбежные прагматические советы подать жалобу в Сенат и на высочайшее имя. Нашлись бы и покровители. Обучение в Кадетском корпусе бок о бок с сыновьями влиятельных сановников и родовитой знати позволяло завести полезные знакомства. А мы помним, что Дубровский рассчитывал на богатую невесту и позволял себе «роскошные привычки», стало быть, не чурался бывать в богатых домах у товарищей.

Кроме того, полк - это настоящая корпорация, связанная множеством нитей, и важной обязанностью командира всегда являлась забота о подчиненных ему офицерах вплоть до участия в их семейных делах. Даже если бы Владимир захотел, он не смог бы остаться со своей крупной неприятностью один на один.

Еще одно важное допущение - молодой Дубровский изображен почти сиротой. Его мать рано умерла. Отец живет далеко в деревне. Пушкину важно вычленить героя из общества. Оборвать связи. Сделать одиночкой. Между тем подобная ситуация в описываемый момент крайне редка. У дворянина чаще всего большая семья. Даже если он единственный сын, то имеются двою­­родные, троюродные, четвероюродные кузены, дядья, тетки, крестные, наконец, богатые земляки, что тоже ценилось. В их семьях человек того времени обязан был постоянно вращаться, если не хотел прослыть опасным оригиналом.

Показательна традиция, при которой дворяне в те годы, приезжая в другой город, никогда не останавливались в гостиницах. Считалось неприлично квартировать «стена о стену бог знает с кем». Следовало отправиться в дом к родственнику, знакомому, бывшему сослуживцу или просто к другому благородному человеку. Только такой поступок выглядел достойно.

Дворянин тех лет почти не оставался один. «Радение родному человечку» было развито до чрезвычайности и не только не осуждалось, а всячески одобрялось в обществе. Поэтому, сложись описанная в повести ситуация реально, молодой Дубровский нашел бы более или менее влиятельного покровителя среди дальних родственников или друзей.

Однако Пушкину важна именно атомизация героя. Его вычленение из круга себе подобных. Своего рода изгойство. Романтический герой обязан быть один и сам решать свои проблемы.

Пока Владимир находится на службе, пока кто-то может ему приказывать, им распоряжаться, он еще не стал для автора истинным героем. Только в тот момент, когда Дубровский подает в отставку, он обретает романтичность. Не тогда, когда заводит банду, а именно тогда, когда решает: никто ему больше не указ. Разрыв с прежней средой - необходимое условие дальнейшего повествования.

Маша + Дубровский

А как сложилась бы судьба молодого офицера, если бы он не пошел на поводу у автора? Если бы не были выполнены перечисленные «допущения»?

Обыденно и пошло. Обращение с жалобой в Сенат дало бы искомую отсрочку. Надвинулась война с Турцией, в которой гвардия принимала участие. Пушкин описывает Дубровского как человека честолюбивого, храброго и хладнокров­ного. У такого офицера в условиях боевых действий не возникло бы недостатка в случаях проявить се­бя. Уйдя из столицы корнетом, наш герой вернулся бы с чинами и искомым Георгием в петлице. Если бы, конечно, не пу­ля-дура, лихорадка, шальное яд­ро - да мало ли неожиданностей мо­жет пре­рвать офицерскую жизнь в самом расцвете?

Далее почти без паузы следуют польские события. И снова гвардия в походе. И снова ею затыкают самые гиблые места. И снова наш герой геройствует, а чины растут. А там холерные бунты, мятежи в военных поселениях… Словом, возвращается в столицу и оттуда берет отпуск в родные места уже повзрослевший, уставший, возможно, раненый и как пить дать награжденный гвардейский офицер в чине ну, скажем, капитана.

Что же его ждет на родине, в Кистеневке? Отец, вероятно, умер. Он и в начале-то повести был плох. Если вспомнить судьбу генерала Измайлова, то нетрудно догадаться, что Троекуров попал под суд. Его имения отобраны в опеку, он уплатил громадный штраф и, возможно, тоже уже не жилец. Осталась его дочь Маша - барышня в трудном положении. По совершеннолетии имущество отца должно вернуться из опеки к ней. Однако, чтобы показать себя заслуживающей доверия, ей лучше всего выйти замуж, и тогда дело о передаче деревень наследнице пойдет быстрее.

Наши герои обречены друг на друга самой жизненной ситуацией. Вспомним, ведь это старик Дубровский не желал для сына богатой жены. «Нет, мой Володька не жених Марии Кириловне, - говорил он соседу. - Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки». Сам же Владимир проводил время в мечтах о богатой невесте, и протянуть руку Марии Кириловне для него только естественно. Тем более что мадемуазель Троекурова менее всего напоминает «избалованную бабенку».

Складывается парадоксальная си­туация. Реальность предоставляет ге­роям возможность быть счастливыми, а романтическое произведение отнимает ее. Это происходит в силу заранее заданной посылки: освободить персонаж от давления исторических событий, от службы государю, от власти, которая, нависая над ним, диктует некие шаги и решения. От всего, что не сам герой. В данном случае разбойничья шайка - лишь атрибут образа атамана. Дубровский не становится ее частью. От беглых мужиков он так же далек, как от соседей-помещиков, объезжающих стороной Кистенев­ский лес.

Тень Верейского

Автор создает ситуацию, когда не события властвуют героем, а он событиями. Владимир сам творит окружающий мир - тот мир, в котором будет жить весь уезд, едва там заведутся разбойники. Собрав шайку, Дубровский образует новую реальность, с которой другим придется согласиться.

Необходимо обратить внимание на одну красноречивую деталь, которая много объяснит нам в пушкинском восприятии героев повести. Прототипы обоих главных персонажей - и Островский, и генерал Измайлов - оказались наказаны властью. Один за то, что разбойничал, другой - за то, что притеснял своих крестьян. Оба пострадали. Государство бестрепетной рукой выдернуло их из привычной жизни и каждому воздало в соответствии с законом.

Ни с Троекуровым, ни с Дубровским такого не происходит. На страницах повести они оба избегают кары. Владимир расстается с разбойниками, после того как награбил достаточно для безбедной жизни, и уезжает за границу. С разбитым сердцем, но полным кошельком. А Кирила Петрович благодаря любви атамана к Маше избавлен от каких бы то ни было посягательств. Почему?

Да потому что и главного положительного, и главного отрицательного персонажей Пушкин любит, каждого по-своему. Горячо и сильно. Он не готов отдать их на съедение безличной государственной власти. Ведь Троекуров не менее романтичен, чем Дубровский. Только его романтика и удаль со знаком «минус».

Пушкина интересовали такие ха­рактеры. Это богатый, яркий, самобытный образ. Пусть и самодур, зато широкая натура, по-настоящему русская. Он и медведей спустит, и наградит по-царски. Вспомним, ведь Кирила Петрович готов помириться со старым Дубровским, он едет к нему, но несчастного разбивает удар. Он и Дефоржа полюбил за храбрость. В сущности, Владимир был бы прекрасным зятем Троекурову: оба они масштабные личности.

Если внимательно вчитаться в текст, то противостояние этих персонажей внешнее, и обусловлено оно обстоятельствами, а не характерами. Не Дубровский противопоставлен Троекурову, а оба они противолежат третьему лицу - некой тени, злому гению, скользкому и холодному князю Верейскому. Это дворянин новой формации - воспитанный, долго живший и состарившийся за границей. Хищник, налагающий руку на то, что дорого нашим антиподам, - на Машу, которую отец, как подчеркивает Пушкин, несмотря на грубость, очень любит.

В Верейском нет ничего широкого, яркого, русского. Подспудно читатель ощущает, что, случись новая гроза, вроде 1812 года, Дубров­ский с Троекуровым окажутся по одну сторону. Недаром генерал Из­майлов довел свое ополчение до Монмартра. А где будет Верейский? Бог весть. Может быть, сбежит. Мо­жет, подастся к французам. Во всяком случае, его место - на противоположной стороне.

Так вот, обоих своих любимых персонажей Пушкин выводит из-под тяжкого удара государства. Они оба неподсудны той довлеющей си­ле, которая обезличивает и уравнивает всех, пусть и перед законом.

В отличие от обыденной жизни, веером выкидывающей разные, в том числе и благие, исходы, в тексте, подобном «Дубровскому», хорошего конца быть не может. Грустное развитие событий заложено изначально. Оно неизбежно именно благодаря уходу автора в некое русское «постоянное» - отвлеченное «всегда», куда реальная история на самом деле не допускается…

Продолжение. Начало - №   8.

9

Устал он за месяцы эти, притупел, пожалуй, все другое отложив до лучших дней, - а будут они, лучшие? Уже и не верилось иной раз: и впрямь злобна она, злоба дня, ревнива и ничего другого возле себя не терпит. И несвободна в себе самой и его свобода нынешняя, несбыточна, повязанная делом и теперь только в этом себя с сомненья­ми сознающая. Одно всему оправданье - что дело движется, растет, нешуточное, нестыдное, а остальное как-нибудь перетерпится.

Не ты, выходит, а самое дело свободно, и это все, на что еще можно рассчитывать, с оговорками надеяться в этом хмуром, необходимостями повязанном тоже, натуго спеленутом мире, равнодушном к мелочевке наших грандиозных успехов, к суете у подножья своего. И если все-таки главное в нем - сама какая ни есть жизнь человеческая, то вот оно, дело жизни, перед тобой - самое нужное, не­отложное. В том окне безответном на втором этаже…

Стоял, ходил перед роддомом, кепку по брови насунув и ворот курт­ки подняв, ждал - через полчаса, сказали, сводные данные за ночь соберут, в журнал занесут. Аст­ры, купленные по дороге на базарчике, пожилая дежурная сестра для передачи даже и за деньги не приняла: «Не велено. Дохлые бабы пошли, толком разродиться-то не могут… вакум, то-сё, хоть клещами вытягивай. А родят - нежности тоже всякие, осложненья. Аллергия эта. Одна чуть не задохнулась анадысь - от цветов каких-то, откачивали, да и ребенки такие ж… нет, и не просите». Цветы Базанов, дотянувшись, наткнул на копьецо ограды перед немыми, шторками с ночи еще задернутыми окнами. Слонялся невдали еще какой-то мужик, заметно выпивший, то уходил, то приходил опять; и город будто не проснулся толком, хмуро зевал прогалами неба, косил мутными стеклами разномастной застройки. Третьи сутки все не могла родить жена, хотя повез-то ее с сильными уже схватками и все боялся, наивный, как бы по дороге не «опросталась» - как досужие у подъезда бабки вдогонку, перекрестясь, остерегли…

Мело жухлой, промороженной листвой по тротуару, ветер рвал и кружил в путанице старых улочек, нес холодом снеговым - без снега - из-под ходких, по-степному высоких туч, накидывался, и сердце жало чем-то недобрым, предчувствием, верить не хотел которому, но какого боялся… верил, выходило?

Но все обошлось: пальцем водя по строчкам, дежурная нашла, прочла: «Базанова?.. Ага, вот: девочка, три сто… вчера, уж на ночь глядя. С дочкой вас, значит. С девкой. Вы там это, у окон-то, - осторожней. Все кусты нам обломали…»

Первых радостей, новостей всяких надолго хватило, чего он, честно сказать, не ждал уже. И в наплыве хлопот и благодушья того, верно, хотя не сразу и со спорами, назвали дочку по деревенской бабке даже - Таней. Забот с излишком было, теща совсем, считай, перебралась к ним, но оно-то и кстати - газета никак не отпускала. Виктория Викторовна выказала себя хозяйкой довольно распорядительной, а растерявшаяся, бестолковая на первых порах Лариса почти беспрекословно слушалась ее, и все шло, по его-то непритязательным желаниям, как надо. Сам он приглядел, купил и поставил у себя в редакционном кабинете диванчик - вздремнуть иногда на полчаса после домашних недосыпов, глаза резало.

Уже позже, к концу зимы, съездил в Заполье и привез на два дня мать. Чуть не первым делом, поугукав над внучкой, голенькой оглядевши всю - «справненькая», спросила: «Так еще не крестили, што ль? Крестик-то где держите?» «И не намерены, - сказала уверенно Лариса. - Еще чего». И он увидел, как огорчилась сразу мать, даже узловатые, темные руки - небывалое дело - запрыгали, зашарили по огородке кроватной. «Вы уж это… хоть для порядку, - просительно, глаз не подымая, проговорила она. И только теперь он заметил, как необычно, непривычно выглядит она в типовой городской квартирке, как чужа ей, высокая, чуть горбившаяся, с темной сухой дряблостью заветревшего лица, с глазами нездешними, впроголубень, спрятанными в тяжелых морщинах… - По обычаю - уж мы, што ль, не русские? Недолго это, церква-то рядом. Уж я прошу, как жеть так… Кусок мяса тады, не человек. Я ж бабка никак… как жеть умру-то, некрешшоной оставлю? Ить я покою не найду тады…» «Ладно, - сказал, не выдержал он, - это мы погодя как-нибудь… по теплу. Сейчас не до этого». И Лариса, собравшаяся, видно, ответить и ему тоже, глянула на раздраженного на него, сумрачного - и не собралась.

Мать тогда через сватью решила попробовать, по-бабьи, и в том, видно, преуспела, просвещенная Виктория Викторовна и сама согласилась, и дочь вроде бы уговорила: хотя бы номинально, а традиции поддерживать нужно, да и нечто психоэнергетическое в этом, вообще духовное - ведь есть же… Но матери уезжать надо было, дома корова стельная ждала, порученная соседям, изба выстуженная; а невестка ее, вполне оправившая­ся скоро, освоившая новый свой высокий статус, уже никого не слушала и обещанье свое, такое ж неохотное, как и мужнино, вовсе позабыла, ее теперь - после рокового мужчины Кашпировского - больше интересовало что-то теософское, от мадамок Рерих и Блаватской, и не как от мыслительниц, мало сказать - проблематичных, а скорее как от кутюрье, подозревал он, что-то многовато было дискурсов на тему, как носят сари и можно ли тилаку наносить губной помадой, с зачастившей подружкой, женской половиной Мисюков.

Потом уже, теплыми майскими днями съездив очередной раз к матери, Базанов предложил жене с тещей сходить, можно сказать - прогуляться до храма, распорядок и время крещения он перед тем зашел выспросить у служки; но было уже поздно, посмотрели странно на него, Лариса даже и улыбнулась-то без обычной язвительности: «И что же, мы тоже будем девочку нашу в этот… чан макать, какашки чужие собирать, заразу? Ведь мамаши есть - пеленок не гладят, толком не подмывают даже…» Аргумент из неодолимых был, хотя и у них-то самих поубавилось весьма энтузиазма, наигрались наконец уже и небрежничали противу своих же установленных правил чересчур гигиенических, и он даже и не подумал небреженьем этим их попрекнуть: во всем нужна она, мера естественная, и куда лучше дурацкой, наверняка вредной и никому не нужной стерильности. Да и поднадоели, если не сказать большего, все эти игры убогие: в страсть поначалу, в пору жениховства, не терпящую и дня разлуки, в любящую жену потом, в семью - едва не доигрались до ручки, а теперь вот в идеальную современную маму, чтоб все по книжке и таймеру, забыто на подоконнике пылившимся… нет, редкая против пошлости устоит женщина.

Алексею с Любой он позвонил, когда из роддома своих привез, - давно не виделись. Поселянин все никак не мог вырваться из дел, даже и в городе бываючи; и наконец в редакцию заехал, с порога сказал:

- Разродились, значит?! - И руку сжал нешуточно, ладонь у него шире будто стала, по-сельски жесткая, в усмешке дрогнули усы. - Бракодел!.. Ладно, годится, невесты тоже нужны. Как, здоровы? Недельки через две-три наведаемся, может, зубок за женишком… О-о, диван завел?! Мне бы тоже не помешал, клопа иной раз придавить… - Усталость была видна в лице, в морщинках жестких у глаз; потому, может, и разговорчивым был - разговором отгонял ее, усталь, развеивал. - Хляби у нас - ног не вытащить. И юридических не меньше тоже, доконали бумаги…

- А что так?

- Да так, Ваня… так. - И прихмурел, пачку «Кента» достал, вытряхнул, поймал губами сигарету. - Видишь, чем табачу? - Зажигалку сгреб со стола, щелкнул, затянулся. - Начальником стал, слышь. Акционеры выбрали наши, председателем. А в киосках ни «Примы», как назло, ничего, одна шелупонь эта…

- Ну-у?! Поздравляю!..

- Не с чем, брат. Еще то наследство… именья - одни каменья. С самого начала бы взять, когда не разворовано было…

- А Вековищев как же?.. Отказался, что ли?

- Откажется он… Пролетел. Вчистую, считай. Ну, челядь суетилась там… А мужики - нет, ни в какую, осточертел. Голоснули. Ну, им говорю, не жалуйтесь теперь. Вдвое вкалывать будем, втрое. Иначе в нищету последнюю, больше некуда нам. Кроме как на себя - не на кого надеяться. Паршивей поискать время, начальнички нас кинули по всем статьям - свои ж, русские…

- Наперегонки, - согласился Иван. - Тут еще видней это. Ох и гнилье.

- Ты думаешь, низы лучше? - Он откинулся на диване, то ли совсем сощурился, то ли прикрыл, смежил на миг тяжелые глаза. - Слишком просто все было бы тогда. Нет, брат, рыба эта и с головы, и с хвоста протухла, все мы друг друга стоим. А не гнилой кто, так с подпрелостью. Когда успели, непонятно.

- Ну, ты скажешь тоже… Есть люди, в низах-то побольше. Опоминаются, мараковать начинают. А думать - это не сразу, не с места в карьер… Вон митинг ваш как прошел - тыщи три народу, четыре? Тряханули сильно!

- Митинг этот?.. Ты что, смеешься?!

- Да нет же… сильно выступали, все говорят. Я, правда, в замотке был - и тут, и дома такое, но мы вот и репортаж дали на разворот, со статистикой - видел, конечно? Оставил тут для твоих…

Отложенную стопку прошлого номера вынул из стола, бросил на диван ему; но Алексей не взглянул даже на газеты, руки сцепил на колене:

- Выступали… Да хрена толку! Балабонить - это одно; а как до дела…

- Какого именно - дела?

- Да любого. Нет его и не предвидится. Никакого. Понимаешь - не будет его!.. Я ж оттуда, из них, я знаю - где и когда дело, а где балабонст­во. Думать они, вишь ли, начинают… А что думать, когда грабят - внаглую, живьем?! Что тут непонятного?.. Предложил на правлении: блокировать серый дом этот - полностью. На час ли, два… да хоть до вечера, сил если хватит, подмогу созвать. Не давать - ни войти, ни выйти, на задний выход молодяк послать!.. Виляли, крутили - рано, мол, не готовы. Жест­кий контакт с ментами, то-сё… народ не готов. И власть не готова, говорю, тут бы и нажать… Нет, гляжу, не слышат. Я на голосованье тогда - и что? Один поддержал из двух десятков почти. Один! И наши, и Союз офицеров, и коммунисты тоже - все отказались… - Помолчал, полез опять за сигаретами. - А и то, не готов. И не скоро еще соберется, уж поверь. А вот к чему готов уже… К антихристу, Иван ты мой Егорыч. Вот к этому завсегда пожалуйста. Хлеба чтоб и зрелищ, ну и баб еще дешевых. Хлеба-то в обрез дадут, а уж зрелищ и теперь по ноздри. Дичает наш бывший русский, и чуть не с радостью… не видишь?

- Да вижу…

- А хрена ль молчишь, оптимизм накачиваешь?

Год с лишним назад, при крещении Ванюшки, вышли они из ограды церкви райцентровской, Базанов впереди с крестником на руках, сели в уазик старый поселянинский; и что-то не заводилась машина, лишь стартером надсадно скрежетала. Алексей не ожидал, видно, что подведет, руганулся сквозь зубы скоромным образом - чего при женщинах вообще-то никогда не позволял себе. И перекрестился через ветровое стекло на беззащитно тонкий какой-то осьмиконечник креста над притвором: «Прости, господи… Все, не матерюсь больше, в свидетелях будьте. - И на женщин оглянулся, посетовал этак: - Ну, слаб человек, а без свидетелей и вовсе…» «Неужто, Поселянин?! - снасмешничала, с Любой переглянувшись, Лариса. - Не верю!..» - «Твое дело. А я уж, не обессудьте, вас в подпорки себе…» И вот вроде бы держался своего слова, только этим, растительным, и обходился.

- Ну, конечно, - первый молчун…

- Ладно-ладно, не ерепенься… Работает газета, дельная. Но и от этого глаза воротить, от правды… себе дороже, знаешь. Покричали - и думают, все сделали. И по домам - отогреваться, водку пить. До следующего раза. А власти этого и надо: и демократию соблюли, и никаких тебе обязательств… даже обещаний разных пустых, для виду - и то не дают! Нет уж, на кричалки эти пустые я больше не ходок - на истерики на бабьи эти. Лучше делом займусь, Непалимовкой.

- Кстати, не выпьешь - с устатку?

- Нет. И так дурной. Скотинеем, на глазах, - он явно завелся, глаза мерклыми стали, - как, скажи, нанялись - не думать. Да, брат, бездумст­вовать - это и значит безумствовать, одного корня… И на молодежь глянь, на акселератов: это ж бройлеры - жрать, срать и спать, все в родителей, восьмидесятнички, самоосознание себя в истории, в народе, во времени - на нуле. А мы все надеемся: продерут глаза, научит нужда блох ловить… да не научит, если не хотят! Чему угодно учатся, только не своему.

- И что предлагаешь, кампанию антирусскую запускать? Ко всему визгу этому вдовесок?

- Не знаю. Ей-богу. По самолюбию бить… а найдешь у них самолюбие? У кошек больше. И на совесть давить - как сядешь, так и слезешь с человека с нашего… Не знаю, тебе видней, может. На то и посажен здесь. Но делать что-то надо, думать. Брать чем-то. - И сказал, без перехода всякого: - А этот, Каменский ваш или как там его… вовсю разгулялся, гляжу. По больному бьет. Так бы и надо, а… Без разбору лупит, востер. И нашим, и вашим. Познакомил ты в прошлый раз, а сказать ничего не сказал… что за карла?

- Ты что-то уж сразу так… Серьезный - не меньше, кстати, чем ты. И глубокий, пожалуй, сложный… до дна не вот достанешь. Колонка эта - пустяк, больше балуется, для задору… А вот газеты самой без него бы не было, это знай. Расскажу как-нибудь. А внешнее… Жизнь и не то с человеком делает. Наизнанку вывернет, и не пожалуешься - некому. Человек, иной раз думаешь, вовсе не виноват.

- Не скажи… - Поселянину, как видно, не очень и хотелось об этом говорить, тем более спорить. - Внешнее уродство и внутреннее - это, знаешь, друг от дружки недалеко. Связано, и ты мне не толкуй. Да хоть в сказках даже, хоть где. А добрые квазимоды в книжках… для дураков эти басни, на публику. Обиженные - они чаще злые. Гюго там всякие, короленки, горькие-сладкие, гуманисты эти с разбором - знали, с кем цацкаться, кого в герои тащить. С кем шашни водить - ну, хоть в деле Бейлиса. От их гуманизма полмира потом занялось - с четырех углов… Ладно, - и усмехнулся, - это я так, вообще. Пусть живет. У тебя кофеек вроде был…

- А-а… ну конечно, пошли. Так ты принял их, дела, или нет еще? Бумаги, говоришь?

- Принимаю. Главное, чтоб долги не подсунул, не оставил - свои. Прохиндей же. Вот и проверяю адрески тут кое-какие, секретные, навещаю. А то навесят потом - не расчихаешься.

Зашли к Левину, в общую, Алексей поздоровался негромко, сдержанно - впрочем, вполне учтиво. Но не с Димой было в ней меряться, в учтивости: из-за стола своего с компьютером вышел к автору, обеими руками приложился в рукопожатье; и Владимир Георгиевич, с утра оказавшийся здесь и на телефоне своем - сам поставил - по делам бесчисленным висевший, приветственно поднял из угла своего с окном длинную ладонь, разулыбался. Остальные в разгоне были, за материалами.

- Как у нас там с кофе?

- Пор-рядок, шеф! Рабы на плантациях горбатятся, богема пьянствует и в меру сил развратничает, элита… А вот с элитой посложней: то ли бездельничает она, то ль ворует вовсю… Ходят слухи, что ее вообще не было и нет. Загадка! И вы не поверите, шеф, что при всем при том напиток еще, как ни странно, есть…

Иван только хмыкнул усмешливо, а Поселянин, поближе к агрегату усевшись и осматриваясь, бросил:

- С элитой надули нас, верно. Надрали.

- А что так… страдательно, позвольте спросить? - Мизгирь включил у себя мельницу, с мягким шорохом зашумело. - Почему прямо не сказать: элита надрала, да и сами мы… того, надрались - в добровольном порядке… Развести себя дали по полной, то есть.

- Согласен, - зевнул Алексей. Он, кажется, жалел уже, что поддержал, сам ввязался в этот повсеместный ныне и какой-то обессиливающий, подозревал Базанов, треп; но и «завод» еще оставался. - И какая там элита, если продалась? Элиты не продаются. А этих всех - в трибунал, козлов. С гэкачепе вместе, тех тоже, маразматиков, за невыполнение долга. К стенке холодной, в науку. Этим самым… потомкам нашим, чтоб остереглись.

- Не против в принципе. Только элита ведь - она одна, вот эта. Какую вырастили, другой нету.

- Я хлеб ращу, мне до них, до этих…

- А вот вырастили же, и не отказывайтесь. И рабоче-крестьянских детей в ней, из народа, большинство ж! Было, по крайней мере. Не получается, выходит, из детишек этих элиты… продажны, неумны? Нестойки? Родового, как Иван вот Егорович говорит, интереса не разумеют, не имеют в крови и потому отстоять не могут - так? Так или не так?!

- Дело в отборе, - сказал Базанов. - А если он отрицательный, то хоть из какого слоя-сословия…

- А при чем тут отбор? Искусственный, он всегда может сбой дать, он субъективен и ненадежен потому, да-с. Вынесло нашего человечка из низов наверх, в высший свет, в совершенно непривычную, да и незнакомую ведь среду - и закружилась тыковка, и соблазны пошли, и расслабился, в чужой-то постели… А политика же именно там творится, в среде ему чужой и, повторю, малознакомой, с тьмою тонкостей своих; и пока он мало-мальски освоится, научится там хоть чему-то, хоть галстук повязывать, если вообще научится, - он столько глупостей вольных и невольных, столько дровишек наломает… на весь очередной отопительный сезон исторический, да, он и колеса государственные может по ложному пути направить, по бездорожью чертоломному… нет, скажите, не так разве? Да у него и взгляд-то, по менталитету сословному, куцый, близорукий по необходимости - крестьянский, скажем… только без обид, вас прошу, без гордынки, в данном случае неконструктивной; на год вперед взгляд, на сельскохозяйственный опять же: посеять - вырастить - убрать. Страду одолеть - очередную, нелегкую, близкую!.. Мудрость жизни? Да! Н-но - не политика, не идеология тем более, где мудрость попросту, я вам скажу, вредна даже, да-да. Там нужен просто интеллект, каковой сам по себе есть всего лишь предшествующая мудрости ступенька, - но который чтоб (он произнес это как «шоб», огрехи произношенья в таком роде бывали у него, когда высказать торопился, поспеть за далеко уже забежавшей вперед мыслью своей) наследованный был, отточенный в поколеньях… инстинктивный, можно сказать, - и непременно чтоб с известной долей политической бесстыжести, политеса, а главное - ответственности врожденной перед кланом, классом своим, всосанной с молоком… Вы скажете теперь - матери? И вы далеко ошибетесь: кормилицы!.. В отборе дело, говорите? Да, но многовековом, естественном, где право по силе, а уж потом, много позже, - сила по праву… Знать - это не только знатные, богатые, всем известные, но и знающие. Собак - и тех породы выводят по назначению, а вы хотите, чтоб с человеком без специализации обошлось, этого вы хотите?! - Руки его меж тем работали быстро, несмотря на видимую неуклюжесть некоторую, летали. - Не откажите принять чашечку… та-ак. Целые народы специализированы, да-да, кто на чем, а несколько даже на кофе вот этом, и в тридцать, знаете, уже старики, поскольку сверхнатуральный пьют - с кофеином, еще из зерен не изъятым, не вымытым на цели коновальские… Кто на электронике, кто на ростовщичестве издревле, на спекуляциях финансовых, а вот наш брат русский… - И хмыкнул, ручкой ложечки почесал в голове, с любопытст­вом глядя на Поселянина, с ожиданьем каким-то. - Даже и не скажу в чем… и во всем вроде, и ни в чем. Но уж точно не в государственной мудрости. Не-ет, элита не редиска: быстро подергал, скоро-скоро другую насадил…

- Ее не сажают, редиску, - сеют, - грубовато, может, сказал Алексей. - А татарник приходилось видеть, большой? Сколько головок у него, и расцвели которые, и нет - считали? Так и тут, и не у нас одних.

- Да боюсь, другую голову враз не отрастишь…

- А я не боюсь. - Алексей говорил равнодушно, пожалуй и небрежно даже; и больше нюхал, кажется, чем пил его, кофе. - Худо без головы, конечно… еще хуже без царя в голове, как теперь. У вас тут курят? Вот спасибо… А уметь если, а когда надо было - Сталин за десяток лет вырастил. И другим еще понаставили, головы. Образумили.

- Ну, ей и цена такая: на одно поколенье хватило - с натягом, - неожиданно жестко, если не злорадно проговорил Мизгирь, - с маразматическим уже, действительно, всем курам забугорным на смех. Аристо­кратия, нечего сказать: из мавзолея выкинул преемничек, закопал и сверху пописать, говорят, рвался…

- Цена ей - победа, - заступился Иван, оглядываясь на дымившего хмуро Поселянина, - я ту имею в виду, большую. Никто такой и никогда победы не имел. Никто.

- И пораженья нынешнего - это в мирное-то время… из всякого ряда вон, ошеломительное! И позорное, еще позорней царского - в виде фарса уже намеренного, с предательством уже тотальным, которого тоже мир не видывал… не элита это - дерьмо, беспринципней бомжей. А итог, общий?

- Как всегда, - пожал он плечами, - предварительный.

- Ну уж нет уж, Иван Егорович, избавьте, для меня эта вечная предвариловка ваша никак не подходит - как и для него, - он длинный узловатый палец выбросил в сторону Поселянина, словно наткнуть на него хотел, - и для вас самих. Победа вчерашняя, проблематика всякая завтрашняя - не актуально это все для нас: вчера нас не было, завтра не будет… сколько уж говорено меж нами! А есть - сегодня, и я в нем, пораженец, человек пораженья, и что мне прикажете делать? - И жадно к чашке припал красными своими меж начатков, остатков ли бороды губами. - Что?..

- Ну, вы-то, положим, без дела и других не оставите, не то что себя…

- Да это я не делаю, а… трепыхаюсь. На деле дела нет, я гарью пораженья отравлен, контужен, оружье потерял, командиры в придурках у победителей, у мародеров на подхвате… трезво? Увы. Я раздавлен, потерян для себя и других, полубеспамятен, я уже друзей от врагов толком отличить не могу, кровное чтоб защитить, поскольку трусом отъявленным отчего-то стал, мною баба помыкает, а дети презирают. И женщины меня не любят - и правильно, за что такое меня любить?.. Вот я кто такой, нынешний русский. Я все сдал с потрохами, что можно и чего нельзя, ни под каким бы видом нельзя! За колбасу обещанную, за барахло ношеное, из гуманитарки, да что там: за оплеухи даже и пинки поучительные, каковыми гоним я в царство демократии, за поученья!.. Бомонд наш, сливки эти прокисшие - черт бы с ними… если б я сам вот таким не был, человек массы, народа!..

- А ты не будь, в чем дело, - сказал наконец Поселянин и с сожаленьем, показалось, отставил пустую чашку. Он все разглядывал Мизгиря, особо не скрывая этого, но и без любопытства излишнего, какое оскорбительным могло бы показаться тому. - А стал если - значит, стал… На ты не к вам я, а вообще. Побежденный - это кто согласился быть побежденным, чего тут крутить. Тот виноват, кто оправдывается.

- Да согласья моего никто и не спросил! Наплевать им, с чем согласен я, с чем нет… пришли и делают что хотят! Невидимые пришли, за грудки не схватишь!.. - Мизгирь разгорячился нешуточно, расстроился даже, и непривычно слышать было некий хрипловатый, через басок его глухой пробившийся вдруг фальцет, Дима - и тот «мышку» отложил, быстро глянул на него. Но уже опять пальцы его длинноватые сноровко чашечки хватали, уносили за стойку, к рычажкам и краникам агрегата, щелкали там, наполняли и выставляли их на жостовской работы подносик маленький - и было в движениях этих что-то непередаваемо бабье, привычно-суетливое… - Вот-с, прошу еще порцион… Жесточайшие в мире солдаты - понимаете?! - это не в говенного цвета униформе, а в белых воротничках… думающие солдаты, да, и они знают о нас все теперь, всю подноготную, тайну нашу главную, перед которой собственно военные секреты наши - сущий, скажу я вам, пустяк!..

- Это они так думают… пусть думают. И подольше. Не они первые.

- Да вы, я вижу… Вы не вполне, может, представляете даже, какое могущество против нас отмобилизовано, - несколько неуверенно сказал, искорками вопросительными на него и на Базанова глянул Мизгирь, подносик сдвинул к ним. - Пейте, остывает же… К нам применили системное оружие не то что завтрашнего для нас, нет - послезавтрашнего дня, если по меркам нашего политиканства убогого. Но и более того скажу вам: оружие, которое мы - в силу менталитета своего клятого, полудетского - и не создадим никогда в ответ, поскольку все на черных технологиях оно основано и славянской душе нашей ну никак не приемлемо… ведь же не будешь ты младенца в огонь бросать - ну, как янки во Вьетконге, как эсэсманы. Мы беззащитны, понимаете ли?! Оружие организационное, финансовое, информационное - и все в мировом масштабе, массированное; а мы не армия уже, а так, отрядишки разрозненные без тыла какого-либо, и пятая колонна по всему нас политическому - пока - полю шугает, а фронт везде у нас, через каждого начальничка плюгавого, продажного проходит, через телевизор каждый и радиоточку в любой квартирке, домишке нищем… Через души даже и детишек наших, про сладкое не совсем забыли они еще, через жен обношенных, тотально!.. Перед ним вермахт какой-нибудь - игрушка грубая механическая, сломал и выбросил; а это - времени дух, и он весь против нас, он везде и нигде, ни кулаком его, ни кассетной боеголовкой… Такого - не было, это надо ж понять!

- А с чего взяли-то вы, что я об этом самом оружии не знаю? - закурил снова, прищурился через сигаретный дым Поселянин. - Тайна беззакония - она для дураков. Для тех, кто знать не хочет. Тайны самой нету давно, пусть не надеются. А без нее это не та уж сила. Главное, знание против нее… отмобилизовать, так вы сказали? Хорошо сказали. Гут гецухт.

- Н-не понял… - Мизгирь даже брови поднял. - Как вы сказали?

- Гут гецухт - что тут непонятного? - глянул на него пристально Поселянин. - Немецкий. Это преподавалка немецкого у нас говорила так, в институте… помнишь, Вань? Марго нашу, Маргариту?

- Да вроде… Нет, Владимир Георгич, ведь и греческий огонь, и аэропланы, газы там - их тоже когда-то в первый раз применили… ну и что?

- Да другое это, ребятушки, принципиально иное. Полносистемное!.. Непобежденного - не остается, нич-чего! Не оставляется в принципе. Сама возможность появления очагов сопротивленья уничтожается, по всем третьестепенным даже узлам национальной самообороны, охранительства… не тактика - стратегия выжженной пустыни, так! То есть и профилактика тотальна, с последующим полным контролем психофизики оставшихся человечков, да хоть со спутников. А с другой стороны, не оставлена будет, возможно, даже и веская какая причина бунтовать, материальная: пожалуйста - ешь, пей, сношайся… И вкалывай, само собой. А за идею умирать, знаете, - таких и всегда-то немного… таких - на уничтоженье в зародыше, нещадно и с перебором даже, с подстраховкой. Шансов не оставляется, считать они умеют теперь, но… ищите, как отбиться.

Лихорадочно как-то глазами блеснув на них, отвалился в кресле, хлебнул из чашки; глянул на одного опять, на другого:

- Найдете? Найдем ли?..

- Читать фантастику любите? - ухмыльнулся Поселянин - впрочем, довольно добродушно.

- Нет, - в голосе Мизгиря не было и тени обиды, скорее - живость. - Технологии социальные пролистываю. Успешно внедряемые.

Иван недоуменно и с сердцем дернул плечами, встал, заходил:

- Да что, собственно, тут нового? Предательство, диверсии всякие, провокации с подлостью? Подмены, ловушки? Ну, собрали в кучу старье все это гнусное, свели в систему, массированно применили - и со старыми, паскудными такими ж целями… Тут не сила их, а наша слабость больше сработала, это ж до… не знаю… до тоски ясно. Борьбы-то еще не было даже…

- А мы уже за Волгой? Или - за Рифеем?

- И география другая тут, и тылы… другие тылы. Вряд ли им доступные. Они что, всерьез думают, что все просчитывается?

- Нет, разумеется. Им оно, может, и не нужно все. Зато главные-то параметры, надо признать, считают с точностью до… с хорошей точностью. Это маленькие гении игры, системщики. Они любой ваш плюс превратят вам в такой минус, что вы даже сами не будете знать, как от этого своего плюса вам избавиться… А вы их - недооценивать? Ох, братушки, чревато сие!..

- Да уж какое нам… - поморщился Иван. - В другую сторону бы не зашкалить. А с оружием… Каждый своим воюет, какое дадено ему. Сподручней какое.

- Во-от, это уже к делу ближе. А то пугаем друг друга как ребятишки. - Не то чтобы недоволен был разговором этим Поселянин, нет, слушал внимательно, было что послушать, наверное; но и скепсиса порой не скрывал своего, на ином знании обоснованного и на вере, не совсем Ивану неизвестных, конечно, но завидных именно верой… повезло, можно сказать, человеку с ней, не многим дано, а спрашивается-то со всех… Спрашивается кем? Ну, хоть той же историей спрашивается, временем, жизнью самой. - Средства в войне - они всегда почти асимметричны… из геометрии, помните? Кто ружьем, кто стрелами, а кто дубиной. И резон у каждого свой.

- Но позвольте, - встрепенулся Мизгирь, - это ж межцивилизационные когда… Но у нас-то конфликт европейский, по всем канонам, в одном как раз культурном поле, в христианском, его-то не разделить… Или в постхристианском. И потом, вы только же посмотрите: даже компоновка у оружия - у самолетов, у танков там, у кораблей - одинакова до деталей, не различишь, даже и тактика армейская… Это гражданская, я бы сказал, война - да, не меньше!

- Ничего себе сограждане… - хмыкнул было Иван и остановился, Поселянин брал ответ на себя:

- Я о больших средствах говорю, не о технике… техника - дело третье. И кто это вам сказал, что одно поле? Системщики ваши? Тогда лажанулись они, как наш молодняк говорит, обманулись - хуже некуда. А не­мец глупый, Шпенглер, русских вообще из Европы выставил - в отдельную, особую цивилизацию… в культуру, верней; ошибся старина, да? Компьютера, - и в сторону Левина кивнул, - у него не было? «Системщики»… А системы божьи рушат. Потсдам сковырнули как болячку подсохшую - а это пластырь был на ней, на болячке старой, кровь останавливал… Ну, дождутся.

- Во-первых, скажу вам, Алексей Петрович, уважаемый, - никакие не мои они, системщики. Но христианское-то поле, единое, - есть!..

- Нету. И давно, раньше Невского даже. Так, шахер-махер дипломатический какой, соглашенья временные… А живой не было связи и не будет, чужей чужого мы друг другу. Войны только, и все до одной - идеологические, религиозные с их стороны. Не просто пограбить, на куски растащить, а и… А мы на их веру хоть раз… как бы сказать… покушались? Ну, вернули после войны коммунизм кое-кому - нате, кушайте свое… не понравилось? Дело ваше опять же… Нет, чужей татарина они нам, татарин-то что - свой брат. И все никак это нам, простакам-дуракам, не докажут они, уж как стараются. Мы с объятьями братскими, а нам по морде. Поле… Да я с этим Войтылой на одном гектаре не…

- Ну да ж, ну да… - хохотнул одобрительно, коротко Владимир Георгиевич, покивал. - О-о, Ватика-ан!.. Одно из самых коварных мест на матушке нашей, на Земле… - И руками развел. - В вопросах веры, надо вам сказать, не очень смыслю… это вы, гляжу, верящий. Однако ж насели вы оба на меня! Но я-то ответа, решенья ищу - а вы? На авось, выходит, надеетесь? А ведь он и с нашей стороны никоим образом не просчитывается, не гарантирован, хороший-то наш авось…

- Да знаем, не подначивайте. Не авось это с небосем - дух, какой ни есть. Молодой еще… ну, дураковатый, да, несобранный, еще дозреть надо. - Говорил это Поселянин как-то обыденно, как о само собой разумеющемся, хотя и поспорить тут было о чем. - Довоспитаться. Причем в массе дозреть, а не в одних только провидцах своих. Зато живой, не мерт­вечина эта кагальная. А живое верх не сразу, может, а возьмет.

- Это как же, голым духом?

- Зачем? Железом тоже. А вот изъян у русского железа есть, что правда, то правда: отпускается… Чуть получше, полегче - в расслабуху тянет. В пассив, как при Ильиче последнем, как теперь вот. Опять в отковку надо, битьем - без этого не научишь нас, видно. В закалку - из огня и в масло. Ну, пусть бьют, работают, раз так… работа их эта нам теперь, может, нужней всего - нам самим. Откуют - спасибо не скажем, конечно, наигрались уже в благородство. Не до того, когда шкуру живьем спускают, а вот возместить… Работку возместим эту. Воздадим.

- Полагаете, что они все это не учитывают?

- Полагаю, не догадываются пока даже, какую напасть на себя обвалили - будущую. Как герр Шикльгрубер образца сорок первого, не меньше. Сглупили, козлоногие… ну, не в их это воле - понять. Когда такие вот в свою ж яму попадают, какую рыли для других, это их не учит, никак. Не понимают, что - своя… Здесь у них обратная связь не срабатывает. - Нет, не знал Владимир Георгиевич, не предполагал, с кем в полушутку, считай, разговоры взялся разговаривать, малость развлечься захотел. Лучше не становиться на дороге, когда Поселянин «повышенную включал», о том с первого еще курса однокашнички знали. - И сейчас не сработала, уж больно соблазн велик был: пальцем толкни, мол, - и посыплется Россияния… А несработка эта уже фактом истории стала. Они сами ее фактом сделали, теперь захотели бы даже, а повернуть не могут, не по ихней уже - по своей инерции все пошло… по парадигме - так вроде нынче говорят? По ней, родимой… Бесы во зле вообще останавливаться не умеют, не могут, это у них дефект такой, родовой. Перебирают с избытком, зарываются, и в этом причина пораженья - всегдашняя. Нет бы - остановиться на завоеванном, и без того большом, а зло не дает… Так что не позавидуешь им. Нам, само собой, тоже.

- Вы так-таки и думаете?..

- А один мой господь знает, что я думаю, - не усмехнулся, нет - именно улыбнулся Алексей, неожиданно и, пожалуй, весело, в лучиках морщин у глаз притопил усталость. - И никто больше, никакие чернокнижники, - вроде как пояснил малость он эту непонятную им веселость. - У него-то в запасе всегда на один, это уж самое малое, ход больше. Как ни считай, всегда вариантов будет эн плюс единица - божья, главная. Нет, не просчитывается это. Принципиально.

- Ну да, этакий козырь в рукаве, - раздраженно сказал Мизгирь, и его-то раздраженность эта, в отличие от поселянинской веселости, была Ивану более чем понятна: речь-то вроде о сущностном, политически реальном зашла, и пускаться тут в изыски и споры мутного вероисповедного толка, чуть не в догматику… - Да, непредвиденность большая сущест­вует в природе, в реале; но и политические есть, экономические там и прочие законы, вполне объективные - по которым замысел и исполнение сообразуются точно так же, как… стрела, положим, и цель. Вы что-то имеете против таких законов?

- Не скажу, что да или нет. Только это вот самое неуменье зла останавливаться - чем не закон тоже? Почище ваших, еще посмотреть - кем писанных… А означает это для зла очень нехорошую потерю маневренности - со всеми хреновейшими для него последствиями… - Обдуманное говорил однокашник, в этом не откажешь, и не в первый уже раз удивлял Ивана: когда успевает? А тут мало было успевать читать всю прорву неподцензурной теперь литературы, какую тот пачками закупал, кажется, в свою уже неплохую таки библиотеку; тут, считай, заново учиться думать надо, да и выражать в словах тоже… - А то, о чем сказал я, вообще поверх законов - всяких. Поверх. - Зевнул, явно утрачивая интерес к разговору; и уж будто вдогонку тому интересу несбывшемуся пальцем прокуренным по подносику еще пристукнул. - Ничего, даст бог - и здесь, и на том континенте сыщем этих, в логове самом… Замараем им воротнички.

Владимир Георгиевич замер будто, слушая это, в себя ли, далеко ли куда глядя, умел слушать и слышать, когда надо; и встал, шагнул в закутке своем к окну, повернулся резковато на светлом его, нежданно проголубевшем поздненоябрьским небушком фоне, лицо его готовно улыбалось:

- О-о, чтобы в такой уверенности быть, надо… Надо многое иметь и уметь!

- Сумеем. И не захотят, а научат. Наука битьем - она не сразки, может, доходит, тут еще понять надо, за что бьют; да зато крепко сидит. Чтоб задница дольше головы помнила.

- Нет-нет, согласен, тут не бороться нужно даже - драться!.. И по-нашенски, страшно они этого не любят… как это вы сказали - асимметрично? В этом есть смысл. Но вот ситуация… Реальность - дерьмо, но ее надо знать…

- Рассорилась она вконец с реалиями, люмпен-интеллигенция наша, как ее Иван Егорович называет, - подал вдруг негромкий голос, поддержал Левин, его большие, переносицу стеснившие глаза были серьезны. - Расплевалась, вдрызг. Я бы даже назвал это отказом от реальности, вот где опасность…

- Да-с, люмпен-интеллигенция вдобавок к люмпен-элите - это ж адская смесь… К нему именно адресоваться приходится, к аду. - Мизгирь со значением покивал сам себе, с тою же значительностью на них глянул. - Уж не знаю, как насчет бога вашего, сомнений здесь более чем… А вот так называемый дьявол наличествует во всей своей определенности и, не побоюсь сказать, мощи - проявившейся вполне. И мощь эта, может быть, не только посюстороннего, так сказать, земного, но и метафизического свойства… вы не находите?

- Находить-то нахожу. Но вот что-то с логикой у вас…

- Понимаю! - чуть не возликовал тот - любивший, по его же словам, когда схватывали на лету. - Понимаю. Я-то с сомненьями своими грешными о вашем боге именно, полномерном, если можно так выразиться, абсолютном… И, разумеется, против абсолютизации сатаны - да, не желал бы… Однако теодицея для меня совершенно неразрешима, увы… ну, не могу подыскать оправданий богу и твари его, человеку и природе этой клятой. Но же возможен еще один вариант, в истории мысли человеческой небезызвестный: о равновесии великом того, что мы именуем добром и злом - в наших, прямо сказать, убогих понятиях о том и другом… отъявленно-примитивных, да, детских, всем реалиям противоречащих, всему строю мироздания, прямым и недвусмысленным законам его, прошу заметить - нейтральным ко всяким этим человечьим штучкам-дрючкам моральным, и равнодушным, если не сказать хуже!.. Мы завязли в идеалах придуманных, как мухи в меду. В одностороннем застряли, тогда как противник наш, по-видимому, оперирует в двустороннем понятийном ряду, в двухсоставном реале и, соответственно, с куда большими степенями свободы в действиях, - не похоже? И двухсоставный в метафизическом плане равновесный мир, двумя, знаете ли, демиургами устрояемый в полном соответствии с диалектикой, даже в диалектическом единст­ве… почему нет? А чаши весов временами-эонами клонятся понемножку то в одну, знаете, то в другую сторону… Бытует - и не в быту, а в бытии именно, - и такой взгляд на эту а-агромадную посудную лавку, где вечно, перманентно что-нибудь бьется…

- А вот об этом у нас спора не выйдет.

- Да? Отчего ж, позволительно спросить?

- Потому что я не хочу. Не считаю нужным и возможным для себя… Ладно, - сказал, подымаясь со стула, Алексей, по привычке старой по карману хлопнул, курево проверяя. - А за кофе спасибо. Хорошее, нигде такое, как у вас, не пил. Где раздобыли? - на аппарат кивнув, спросил у Мизгиря, откровенно ухмыльнувшегося. - Кафешку в клубе хочу завести. А то слоняется вечерами молодежь, приткнуться негде, посидеть…

- Увы, там уже нет, - развел тот руками. - Их вообще поставляли только по спецзаказам. Да, впрочем, мельничку, а к ней электрочайник, больше ничего и не нужно. А главное же, кофе хороший, свежепрожаренный - и не жалеть, погуще… Нет, единицами такие поступали, чуть ли не через МИД.

- И без жополизов этих как-нибудь обойдусь. Найду.

- Како вы, однако… - все улыбался Владимир Георгиевич - благожелательно с виду, но и колючести в глазах, кажется, даже пренебреженья некоего ко всему не в силах скрыть уже, достало чем-то его… безрезультатностью спора-разговора этого достало? И к Ивану обратился, унимая ли себя, другим ли раздраженьем замещая неудовольствие свое: - Лоханку комсомольскую открывали, сегодняшнюю? Нет? Тогда не расплескайте… Преглупейшая передовичка, доложу я вам… ох, раскатаю! По бревнышку, как один знакомец мой говаривал, спился благополучно потом…

- А есть нужда связываться? Надо глянуть.

- Есть, уверяю-с! И не мы, а они будут, воленс-неволенс, на наш вящий интерес работать. И себе в ущерб, опровергая!..

- Гляну.

- Как там на селе у вас… читают нас? - поинтересовался Левин, листнул блокнотик и ручку изготовил. - Сколько вам номеров оставлять теперь?

- Десятка полтора, может… ну, два. Подписку организуем - побольше наскребем. - И усмехнулся, не очень-то и весело. - Два, да. Населенья-то еще хватает, а вот народа…

Они перешли в кабинет базановский, покурили.

- Нет, надеяться не на кого, - сказал опять Алексей тяжело. - Только на силенки свои. Окапываться надо, вкруговую. Маслозаводик в придачу к маслобойке делать буду, с полным профилем, оборудованье приглядел тут по дешевке, без дела валяется. Мельницу расширю, с крупорушкой чтоб, да и цех зимний открыть еще, по ширпотребу. Чтобы на сбыт все сразу, на денежку, без посредников. Иначе сядем - голым задом да на ежа, тоскливо придется…

- Да, тут и про идеи, пожалуй, забудешь…

- Путную не забудешь, если сам найдешь. А то все занять ее, русскую, хотим - из прошлого старья, у премудрых классиков, у офеней всяких нынешних, шарлатанов… И дивимся, что - дохлая. А она только в деле правом живет, в малом пусть. И вы как-то все в общем рассуждаете… «воопче», это и в газете у тебя: сословия-классы, экономические там с политическими интересы, земства с правами да обязанностями… какие, к чертям, земства?! Это, может, задним числом хорошо объяснять, потом, лет так через пятьдесят, когда устоится все, даст бог, устроится. А сейчас не на слои-сословия глядеть надо, а в отдельности на каждого… сам же пишешь: атомизация. Куда его, данного конкретного чудака, иль дурака, или мошенника, в этом раздрае потащит… Он, может, в другое сословие лыжи навострил и ради этого готов и свое, родное, разорить; и поглянь, массово же разоряют хозяйства, и кто - сами ж председатели колхозов, совхозные директора!.. И в промышленности то ж. И мужички наши от растерянности кто куда, сдуру в фермеры, безо всякой инфраструктуры нужной, на агитку поддались - вот уж точно беспочвенную… Смута, раздрай в головах - он и есть раздрай, каждый за своей мелкой корыстью гонится, за вшивой, и нечего слишком-то классовыми, да и национальными тоже интересами баюкать: вывезут, мол, спасут… Вон они, шахтеры, иль газовики, энергетики… да чихали они на нас на всех, на общее благо, им бы лишь бабки гнали за экспорт, чтобы баб своих, жен ублажить, бабье ж ими правит! Придурки же. Потом будут им, как в Польше, шахты закрывать, самих пинками на улицу… А ты газовиков этих агитировать взялся, почему они учителей да врачей в забастовке не поддерживают: вас же лечат, мол, детишек ваших учат… устыдить взялся, как в детсаде, умней ничего не придумал. Устыдятся они!..

- Придумай ты - умное.

Вышло по-школярски, но большего-то, кажется, сказать было нечего.

- А кто у нас идеолог, ты или я? Вот и думай. Да хоть вкладчиков поднять, у кого деньги в труху, - миллионы их, всех сословий, национальностей. Движенье организовать - массовое. Опять же предложил своим в соборе, а коммунистам особо: ваш, мол, это конек - материальное, и оргструктура какая-никакая в наличии… возьмитесь! Не-ет, все думают, а больше болтают, формулировки ищут, видите ль… Шарахаться от меня скоро будут, это ты прав.

- Я так говорил? - подивился Иван, в неспокойстве таком Поселянина он давно, пожалуй, не видел.

- Ну, думаешь… Ладно, не кривись. Не ты один в запарке. И это… окорачивай меня, что ли, что-то болтаю много. А то как за крестником твоим - в решето не соберешь, наговорю. А этому, - сказал он в дверях, задергивая замок на куртке кожаной и в сторону левинской комнаты мотнув головой, - как его… манихею - не верю. Мозгует, конечно, мужичок… Но ты там как хочешь, а я, брат, не верю. Да, вон в углу пакет не забудь, роженице. А то девке вашей много надо.

10

С надсадою уходила зима, тяжело и неладно, с истеричными какими-то, как у озлобленной бабенки, перепадами, то морозами намертво за­жмет, закрутит все гайки, закоснеет сама в себе, а то сорвется откуда-то с юго-запада, с «гнилого угла» дурной оттепельный ветер, измотает всех и вся, душу вынет ночным поруганьем над крышею, над печною трубой… Мать жаловалась не столько на недомоганья, об этом она только с богом да с травкой целебной шепталась, одной-разъедной травницей осталась в деревне, сколько на усталость и непокой: нехороший будет год, смурной… По погоде, что ли, спросил сын, по урожаю? «Не-е, - сказала она, пригибаясь к загнетке печи, подсовывая зажженную газетину под растопку, - неурожая-то не кажет… а и добра не будет. Вон уж и война зачалася, на горах… Вестимо, страшной год». - «Постой, да кто сказал-то? Они без того один другого хуже, а… Откуда взяла?» Она подула на огонек, выпрямилась - высокая еще, костистая, - вытерла концом платка слезящиеся от дыму глаза: «А не знаю… все говорят. Народ знает. Страстей много, ненавидят уж больно друг дружку. Так что ждите. Мы-то свое отжили, а вам ждать». - «Народ… Мало ль что болтают. Если вправду говорят, то должен же первый кто-то сказать, сказал бы - кому верить можно. А так…» - «Есть и первый. В Завьяловой при церкви старичок не старичок один, прижился… К монахам кудай-то ходил, аж гдей-то на островах, сказывал. У них вещун там, давно пророчит. Он и про Москву это, с пожаром-то, заране знал, и про войну… как, скажи, наяву видел». - «Юрод небось?» - «Не-е, здравый… Ох и разумник, сказывают. Была б помолодей - сходила бы». «Да объявлялся тут один под городом тоже, ходило много к нему, поглядеть больше, - вздохнул Иван. - Какой же мошенник без зевак у нас. Поглазеть, что еще…» «Ну, как… Было б к кому. - Мать не слышала его, про свое думала. - Сходила, пожалилась бы, о покойных своих спросила. Рази мне не о чем спросить…»

Было ей о ком и о чем спросить, и у всякого нашлось бы - вот кто ответит только? Общее какое-то, неохватное для человеческого разуменья помрачение нашло ото всех сторон, навалилось, облегло горизонты, все мыслимые пути вперед перекрыв. Некуда идти, и в ступоре этом лишь одно, может, яснее стало, явней: что все-то, считай, вопросы человека обращены именно и прежде всего к себе самому и что сам он, как и раньше, как всегда, отвечать на них не очень-то и хочет, не торопится. Так казалось еще и потому, что всей до крайности неразумной, подлой и крикливой возне на верху социального этого куриного насеста отзывались снизу и сопутствовали в беспутьи едва ль не такие же, Поселянин прав, глупость, подлость и лихоимство. Неразрешенность одних вопросов и проблем, всячески и нарочито перепутанная и смешанная с принципиальной неразрешимостью других, отчего-то вот нужны были, выгодны охочему до обещанной потребиловки большинству, покрывали как причина каждому свой ближний шкурный, давно уж и понемногу отпочковавшийся от общего интерес, - а тот, общий и настоящий, профукан был за здорово живешь, предан и поруган, а где не сдавался еще, теплился - там подкупался шкурным или вытаптывался с такой истовой намеренностью и убежденностью, будто общего у людей уже и не осталось ничего.

И она, эта констатация печальная очередной общекорыстной дури нашей, так и просилась в мысль, тоже никак уж не новую, наверное, что сам по себе народ русский с его-то тягой к безответственной, ему самому же опасной воле как никакой другой предрасположен к ней, смуте, что она необходима даже ему, дескать, являя собою чуть ли не форму передышки промежду извечной татарщины-тоталитарщины, для перегруппировки сил и смыслов заодно… Высказывались походя, по ходу истории то есть, и иные резоны случившемуся, попроще и пониже: идею - пусть и ложную - утратив, мол, омещанился, за неимением лучшего в обывание ушел народишко; а под это новое по времени (но никак уж не по сути корыстности общечеловеческой извечной), укороченное эгоизмом сознание возникла историческая же необходимость переделать и всю социально-хозяйственную базу, только и всего, опримитивить до хватательного инстинк­та - в зыбком, если не циничном уповании, что рыночная кривая авось куда-нибудь да выведет…

И тако судили-рядили, и инако, и в этих грубых в простоте своей толкованиях своя-то правда была, конечно, угадывалась и тайна, какая за всякой большой правдой сквозит, - но тайна грубая такая же и тем оскорбительная, будто речь о муравейнике шла или о скотном дворе пресловутом, обозначая собою, оконтуривая лишь воняющий смазкой (то бишь кровью, не чем иным) механизм существованья, но не вздох организма бытия донося, и потому не могла не быть низкой, а то и попросту человечески низменной.

Другая, иная тайна была у матери, в иконостасике бедном живущая, таимая - или, наоборот, им явленная… тайна сама в себе, и ничего более? Нет, таинство двух тысячелетий бытования, без нее не представимых, как ты это ни расценивай, во что ни ставь. И время тут не аргументом в пользу тайны этой и даже не средой, а самой плотью того развернутого действа-таинства было и духом его одновременно, не разъять, - и пред монолитом этим прозрачно-непроглядным ему, сыну, чему угодно обученному, только не тому, сдается, чему бы надо, сказать нечего, и недоверью его, неверию в смыслы, в монолите том двухтысячелетнем обитающие, невелика цена, если уж на то пошло, грошовая.

И уж давно он, себе признаться, застрял в межеумьи неком разреженном, вдохнуть глубоко нечем, меж двух этих тайн, не хватает его на признание ни той, ни другой - в его признаньи, впрочем, вовсе не нуждающихся… И как-то привыкнуть даже успел, куда как хорошо зная, что привыкать к этому не надо, нельзя, межеумком век проживешь, а собой не станешь; но и волевым усильем такое не решишь… не даст Бог - и не уверуешь, как некоторые знатоки вопроса утверждают? Не уверовать без помощи вышней, как и человека не полюбить? Поверить-полюбить тогда и в самом деле мудрено… нет, что-то перемудрили тут знатоки.

Но еще-то меньше верить хотелось в голый, пусть и хитроумный тоже, все той же натурфилософской смазкой провонявший механизм вертепа этого, вечного двигателя, почему-то своего полоумца-изобретателя потерявшего, - да, кровью смазывается он и насилием не то что законным, но, более того, обязательным к применению, даже и в землепашестве авелевом без него не обходится, в аскезе монашеской - над собой, о просвещенном же с избытком, до зубов вооруженном ныне гуманизме уж и говорить не приходится.

Да и, спросить, как это мы, над самой идеей вечного двигателя посмеиваясь, умудряемся в душу вечную верить свою? Разве там только бессмертие может быть, где его, времени, вовсе нет?..

Вот он после смотрин внучки привез на редакционной машине мать в избу их выстуженную, из бревен старого, довоенного еще, колхозного амбара собранную братом старшим Николаем, отец сам уже не мог тогда, на подхвате лишь да советом; и все убого в ней, избе, едва ль не первобытно и такое свое, что дальше некуда и незачем… в прямом смысле первобытийно, да, все началось тут, суть свою обрело твердую и назвалось; и пусть разжижилась она, поплыла потом, но суть многих вещей и понятий, но образцы-то изначальные и верные в памяти и, пожалуй, в натуре базановской остались. И осталась здесь, верно, безвидная и безмысленная малость его, сына, исчезающе малая величина дыханья младенческого, куда меньшая сытного амбарного запаха зерна от стен, - всякий раз его ощущаешь, входя после долгой отлучки, материны травы перебивает даже. И фотокарточка его, средь разноформатного блеклого десятка других родных в одной большой застекленной раме, лишь сторожем состоит теперь при этой однажды появившейся и теперь бессмертной его малости - здесь, где остановилось давно время и где он, позднышок шестилетний, сандалики скосолапив, смотрит с нее строго, недовольно и, пожалуй, удивленно даже… зачем вызвали? Кому здесь понадобился он и зачем?

Здесь где-то и отец, так и не оправился с войнушки корейской, въедливо-пряный запах махры его - все образа зачадил, ругалась мать; а что де­лать, коли с полгода как не вставал уже с самодельной запечной кровати, батожком занавеску отмахивал, когда входил кто: со школы уже? Как стишок-то - рассказал? Ну-кось, подай-ка питье мамкино… И брат Николай, Однокрылый по-уличному, здесь, и бабка, суровая Меланья, еще меньше остальных видавшая добра от жизни, баба Малаша, ненадолго пережившая запечного сына, - все они здесь, насовсем покинувшие приют этот, сытным, не сказать чтобы таким уж обманным духом колхозного хлеба пропахший и целительной травкой богородской; и не души это, нет, в душу не то что не верится - места не видится ей в отлаженной до квантового или какого там еще уровня механике вертепа этого, где проявление «возможного» и есть, собственно, акт непрерывного творения, тогда как «невозможное» просто не появляется, да и все тут… Нет, душа - это чересчур уж избыточная роскошь для самодостаточного и без того крайне расточительного бытия, как если бы человеку отрастить другую, грубо говоря, голову. Куда как хватает и психики одной, соединяющей внутреннюю бесконечность с внешней, и всесвязующей тоски по благу, именуемой любовью, чтоб завершить целокупность и жестокую гармонию мира. Психика как неотделяемая, неотлетаемая и бесконечная тоже в изъявлениях своих душа, чего же больше для природы-натуры надо, - так пытался он однажды втолковать себе и очередному срочно обородатевшему новообращенцу, от страха безотчетного пред совсем уж осатаневшей жизнью в церковь повадившемуся, предельно трезвую суть этого самого бытия: ну, что она, природа? Механизм, по слову Мизгиря, довольно неудачно притворившийся организмом, и все так называемое духовное в нем - лишь отражения психики нашей, рикошет ее от незыблемо-косных стен мироздания, нам возвращенный, искаженный и нами же не всегда узнавае­мый… Вера? Но как мне верить тому, кто создал этот беспощадный ко мне и всему живому беспредел? Тогда и там (и наверх ткнул) не может быть лучше, причина земного зла - там, а она всегда хуже подневольного ему следствия; и, раз возникнув здесь, зло неуничтожимо… куда денется оно из моей - излетевшей туда, положим, - души? С острия зла как с копья вскормленной? Душа познала, знает зло, из нее невытравима гнусная эта печать мира сего, она и туда ее понесет, иначе это уж и не моя душа будет, не личность моя… И почему, в самом деле, демиург предполагаемый предположительно всеблаг везде и всегда, кроме мира-времени, в котором живу я - других, хороших миров, кстати, не знаючи, в глаза не видевши?..

Бородатик глядел сурово и твердил: искус, грубый логический искус!..

А вера, не знающая логики даже, в таком случае - не искус?

Не души здесь, по вере если - им и не положено быть тут, но тонкий, неуничтожимый в памяти живых людей и вещей остаток некий, который, живым и мыслящим не будучи, живит и связывает все по времени и месту, заполняет все, что зовем по недоразумению пустотой. Нету, не было пустоты в остывавшей все эти три дня избе, а есть живое, внятное и, может, сколь угодно долгое ожиданье, что ты войдешь, под притолокой низкой дверной наклонившись, всему родному, начальному поклонившись невольно, подтянешь гирьки, шишки елово-чугунные, старых-престарых и каким-то чудом еще работающих ходиков, стрелки подведешь и пустишь маятник, вползшее вместе с холодом в дом безвременье окоротив; потом две охапки тощих степных, из всяких поречных сухостоин, дров принесешь и вонючий даже на морозце брикет в ведрах, а мать за­правит обе топки в печи и голландке и поднесет к хворостяной растопке жадно съедающий, из рук выхватывающий газету огонь…

Еще одна его фотография есть, времен агрономических: сапоги яловые, кепка, молодая усмешка над жизнью, преждевременная, - и распахнутое позади в ожидании, полого уходящее взгорком, подымающееся к горизонту поле созревающего хлеба. И три - Николая: армейская, с прос­товато старательным, готовным лицом и с излишком лихо сдвинутой набок пилоткой, а рядом - последняя, на чьей-то завалинке сидит, усталые руки на колени кинуты, глаза понимающие и, все ему кажется, беспомощные; третья, увеличенная и в рамке, рядом с такой же отцовской над окном. И лицо братнее на ней посмертно отчужденное уже пустой значительностью своей, взгляд прямой, но как бы не долетающий, остановленный невидимой преградой, застрявший в неизмеримом том, его отдалившем ото всего невозвратно пространстве, какому и названия нет.

Ходил к обледенелой колонке, воду носил - корову напоить и в дом, во флягу про запас; глядел на прибитую сугробами, нахохлившуюся и оттого будто почужавшую улицу свою, еще и с крыш не трогался, не сползал снег, лишь первые сосульки объявились, коротенькие, несмелые, и думал обо всем и, кажется, ни о чем в отдельности - это и зовется, похоже, у нашего брата волей. Свободой не думать тяжело и с напрягом, как нудил город, подвохов то и дело ожидая и соперничества, в неразрешимостях увязая, а дрова носить вот и воду, сенцо стрясать с соломой и в ясли стельной, с раздутыми боками корове задавать, откапывать заметенную вровень с верхним пряслом открытую загородку для нее, хватит уж слепнуть ей в темной душной сараюшке, весна невдали. Да, день-другой бы не думать, на дощатом коньке крыши посидеть, снег сбрасывая с нее, покуривая, оглядывая все, считай, сельцо оттуда, по косогору расползшееся, темную от ольховых зарослей извилину речушки с работным названием Мельник, заворачивающую за Симкину гору, никнущее к ней, мреющее в облачной пелене светило смутное и нетронутый, лишь кое-где первым настом отблескивающий снежный целик во все концы.

Остаться бы, переночевать, баню истопить, а утречком крышей этой заняться, хотя бы самые грузные суметы скинуть с нее до отъезда, с сарайки тоже; но и этого нельзя, дочка ждала в городе, еще не знающая, что такое это - ожиданье несбыточного, чем только истинно живет в глубине своей душа, сбывшееся лишь за отговорки, за уловки и оттяжки судьбы принимая, сбывшимся одним жить ей нельзя. Какая-никакая, а семейст­венность теперь ждала, все та ж газета, встреча договоренная, самим Воротынцевым предложенная; прощаясь, поцеловал мать в твердую, сухим чем-то, старчески ладанным пахнущую скулу, сказал:

- К Евдокейке заскочить еще, к племяшам. - Невестка на соседней улочке вдовствовала, на Криуле, сбегавшей к бережкам Мельника. - Гос­тинец им, то-сё. Застану дома?

- А где ей быть еще. Загляни, как же… родненькие, чай. А девку крести, не позорь меня перед богом. - И сурово глянула - так, что он отвел глаза. - Это не мамке-бабке, не тебе - ей надоть. У ней жизня длинная, спохватится - вас же счунять будет. Не вам, говорю, - ей пригодится… Ну, с богом.

И пока заводил он подостывшую машину, три раза перекрестила его.

11

Войдя на другой день под своды арки скромной, настоящим замковым камнем заклиненной еще на век-полтора, быть может, уж не меньше простоит, он остановился докурить у знакомого теперь крыльца… что-то много стал курить, с излишком неразумным, дыхалку забивая и скудеющую в ежеденной этой замотке память о жизни иной, большой и несуетной, отнятой - кем отнятой, чем? Смутой, тем же делом - которое, казалось, и должно бы гарантом и условием той большой жизни быть? Если б этим только. Посеешь характер - пожнешь судьбу, как ни банально это.

Не докуриться бы. Будто бы задышка некая появилась, хоть изредка и не сказать чтобы сильная, а бывает. Или уж бросить попытаться?

Нет, не осилит сейчас, в самый разворот дел вошла газета. Воротынцев, узнав, что третье место по подписке взяли, лахудре комсомольской на пятки стали наступать, даже что-то вроде банкетика небольшого по сему случаю сотрудникам дал, дилетант, а оценил: «Года не прошло, а уже издание на ноги поставить - это работа… Хорошая работа, не будем скромничать». Впрочем, и скромничали в меру тоже, способности-возможности свои успели узнать - понимая все же, что на крепнущем глухом протесте людском против мародерства всеобщего выехали, сработали; да и какой ни разношерстный был собранный поспешно актив подписчиков, а помогал, не диванный лежень.

И теперь только, на чугунное кружево козырька над входом глядя, на ладно и плотно пригнанные известняковые камни крыльца и взявшуюся зеленоватой патиной бронзу вывески, догадку ускользающую свою за хвост поймал, отчего-то всякий раз тревожило его тут, пусть и мимоходом, сознание задевало… Минводхоз же! «Поворотчики» с препоганым их проектом северные реки на юга повернуть, в ненасытные пустыни, в азиатчину ненасытимую плодущую кровь выпустить - речную, русскую, мало им всякого прочего донорства… Не иначе, мрачно уверил Поселянин, как последняя это была проверка, ревизия остатних умственных способностей усохших у кремлевских старцев, у системы всей - с Афганом вместе, с дефицитами искусственными, антиалкогольщиной той же; а заодно и протестный потенциал народца прощупывался, замерялся, пробные пускались шары: промолчит если на дурь всю эту - делай с ним что хочешь тогда… нет, случайностей тут меньше, чем кажется. Думаешь, и Чернобыль - случай?

Тогда, слышно было, немалые по тому времени писатели всем своим авторитетом под колеса проекта этого легли, остановили, - проекта поворота, но не переворота позднейшего, вот это-то никак уж не под силу было им, да и никому другому, похоже, что-то надломилось в системе.

Здесь же, казалось бы, только местным из речек и прудов орошеньем заниматься мелиораторам, больше нечем. Впрочем, задания-то по проекту наверняка по всем своим конторам научно-исследовательским рассылались, сюда тоже, во всю мощь раскручивалась махина эта - расформированная теперь, всякими хищниками растащенная, как туша сдохшего монструозного, землю с тупым, на удивленье малосмысленным упорством ковырявшего единорога. А если и был умысел как причина всего неразумия этого, то уж не в маленькой черепной коробке того зверя.

На банкетике в редакции, когда Мизгирь спичем своим заразительным увлекся, Леонид Владленович тихонько, пожимаясь губами в усмешке, сказал Базанову: «Знаете, некоторых из моих коллег беспокоит в газете компонента не то чтобы коммунистическая, нет, но…» - «Просоциалистическая, скажем». - «Да, конечно… Ничего. Пусть их это беспокоит, а не вас. Социализм из бытованья исторического уже не изымешь. Всего-то и задачка, - и вздохнул, не сказать чтобы весело, - что сделать его русским здесь. С элементами наркапа, как Владимир Георгич изволит выражаться, сиречь капитализма народного. Хотя сам-то навряд ли так думает…» - «А - как?» - «Вот это и вопрос… Но, кстати, его предложение редсовет создать под его ж председательством, а вас главредом при нем подначальным, мы еще летом забаллотировали - и, как оказалось, правильно сделали. Это - для сведенья вашего, пригодится. А как он думает… Разве что у Левина спросить». - «Да?» - «Да. Без надежды на ответ, впрочем… Но мы-то с вами, очень надеюсь, будем по-своему думать. И вместе, поскольку в одиночку с этой думкой не управиться…»

В редакцию он пришел в первый раз и, обойдя с ним все помещенья, хмыкнул: «Н-да-с, тесновато… А что ж не просите, не предлагаете? Уж берите и остаток…» В остатке их крыла здания были две комнаты и прос­торный холл, отдели перегородкой легкой от коридора - третья будет; значит, и мебель вдобавок прикупать, оргтехнику, а тут еще повестки судебные, наезды пошли, успевай отбиваться, хорошо - Мизгирь адвоката своего отрядил таскаться по судам. И не слишком ли, спросить себя, хозделами этими и прочими увлекся, главного не упускаешь? Как ни убеждай себя, что это и есть главное сейчас, а все что-то не получается убедить…

Зашли потом в кабинетик его, и Воротынцев без предисловий всяких спросил: «Церковь Воздвиженья знаете?» - «Это… на Гончарном какая, у пивзавода? Или в Хабаловке?» - «Ну, откуда вам, в самом деле, точно знать… Да, на Гончарном, тарный цех в ней теперь… тару куют. Просьба к вам: найдите, пожалуйста, знатока, спеца-архитектора какого, и статью историческую сделайте о ней. Или даже серию, с фотографиями и прочим, со всеми сведениями, какие ни есть… ну, не вас учить. Тему раскрутить, чтобы мэрия не очень-то ломалась, отдала храм. Это просьба. Общину создадим, на это другие найдутся люди, счет откроем на восстановление, объявим… Что вас смутило? - И посмотрел задорно, щипнул усы. - Все просто: в ней прадеды еще мои крестились, молились в меру смирения, а один дьячком даже в ограде похоронен… где теперь та ограда? И плиты могильные, говорят, вывезли и распилили, пустили на бордюры, когда центральную улицу асфальтировали… Нет, вспоминать пора - себя, свое. Понимаю, вы атеист, да и сам-то я… Но как вы на все это смотрите?»

Неожиданным все это было, и Базанов не то что замешкался - слова поверней подбирал, тыкал в пепельницу сигаретой; и очередную достал, прикурил: «Не отрицательно, Леонид Владленович, это уж по меньшей мере. Обман ли это или самообман - веру имею в виду… Не знаю. - И признался: - Церковь - она, конечно, выше моего пониманья… Здесь тайна. В любом случае это нужда народа моего, великая; а в ней и жмых за хлеб сойдет, лебеду с корьем, глину - и ту ели… Не нам нужде этой судьями быть, мешать ей тем более. Может, чем и помочь даже».

«Спасибо - вы, точней нельзя, и мое выразили… - Воротынцев с неподдельной признательностью глядел, и ей, признательности этой, можно было верить. - Но табачите вы, однако… Поберегите себя, только начинаются еще наши дела. Подкину-ка я вам человечка одного для работы этой, не пожалеете, надеюсь. Телефон вам дам, подойдет попозже. Он экономист, вообще-то, но и… краевед, так называют их? Сечовик по фамилии, Михаил… э-э… Никифорович, так. Ничипором, значит, отца именовали. Личность занятная, в чем-то и редкая, в газетах даже печатался». - «Сечовик? По экологии что-то? Читал, вроде и знакомились как-то - давно, правда…» - «Ну, тем более. Он и церковью займется… экологией души, если хотите. Поработайте с ним, попробуйте в деле - без меня! - Он ладони шутливо выставил у плеч, но серые маленькие глаза смотрели строго, даже требовательно. - Я - пас, меня в этой игре нет. Ни для кого, понимаете? А средства… Пусть левая рука не знает, что вытворяет правая».

Сегодня Базанов захватил с собой ксерокопии фотографий и архивных выписок, которые сделать уже успел и теперь статью по ним писал архитектор тот, Гашников, Алексей их по телефону быстро свел. Воротынцев наскоро, но цепко пересмотрел их, весьма при этом внимательно слушая поясненья, отложил, руку на них задержал:

- Оставляете? Так, говорите, и проект реставрации готов он делать? Ну, радуете вы меня, Иван Егорович, балуете просто! Берется пусть, работает, смету с авансом - Сечовику, не подходил к вам еще? Будет - состыкуйте их, пожалуйста. И вот еще что: совсем на днях сорганизовали мы объединенье, концерн по-западному, «Русь» по названию и целям, председатель Совета его перед вами, - и полупоклон сделал на поздравленье, - так что мы почти советские. И нам, естественно, нужно теперь информационное обеспечение: бюллетени, мелкие представительские и рекламные издания вроде буклетов, ну и прочее по надобности. А Ничипорыч, кстати, без работы ныне; и не посмотреть ли нам его на сей предмет? Пусть статьи свои покажет вам, уменье со словом и слогом обходиться - номинальное, а с чем остальным, смотришь, и вы поможете… Впрочем, вы лично, сами это решайте, подойдет если - ставку его к новому штату прибавьте, как консультанта, скажем, или редактора по… Придумайте, вам видней. Но - сами решайте, без нашего нигилиста на гонораре… - И улыбнулся странно. - Как он там, кстати?

- Появляется, но реже. Работы, говорит, прибавилось.

- Работы - это бы куда еще ни шло… Владимир Георгич - он ведь и романтик, так он себя иногда аттестует; или все, дескать, или ничего. А этого сорта романтизм - он всегда, знаете ли, за чей-то счет… Впрочем, не верю тому, наш романтик и малостью не побрезгует, да и… неумно было б это. А он куда умен.

- С походом, как говорят у нас?

- С излишком, да. Ладно, речь не о нем. Ну а наш концерн - от необходимости крайней, иначе не выстоим, стопчут нас криминал с чиновниками - в парном своем страстном танце… Контору эту, чубайсов­скую с янки, вы на ять разделали тогда и тему, смотрю, не бросаете, вцепились… да, сверхмасштабный разбой идет, и люди знать это должны. Но одно дело - понаслышке знать, а вот видеть… - Глаза Воротынцева холодны стали, пусты, и тем больше чувствовалось за этим и раздраженья, давно уж окрепшего, и убеждения. - Мало того, что номенклатура новая эта, на старой заквашенная, равнодушна и корыстна, к такому бы не стать привыкать… Но она еще и беспримерно глупа и непрофессиональна вдобавок, а вот этого история уже не прощает. И кто там измерит теперь меру подлости в этой мере глупости? Ох, расплатимся мы все за это, чувствую, самой крупной денежкой, какая у нас есть: кровью…

- Неужели вас так мало - ну, понимающих это все, не… подлых? - осторожно сказал Иван. Можно ведь и подумать было, не обида ль это, что в дележке бесхозного имущества обошли, в приватизации той же или в чем еще. Ничего-то нельзя исключать сейчас, когда и мировоззрения подгоняют, как костюмчик, по фигуре всякой корысти, под любой паршивый гешефт идею подсовывают, в этом-то изощрились.

- Мало? - переспросил и опять странно усмехнулся Воротынцев. - Нас во­все нет… а если и сохранились, то где-то в криптах. Мы не предусмотрены новым проектом, не нужны, даже и в целях прикрытия, поскольку все здесь вполне бесстыже делается. А если бы проявились в своем качестве, нас тут же бы и схавали… так выражается наш парадоксалист, кажется? Это еще вашей братии журналистской можно в открытую иногда переть на рожон, на разногласиях между стервятниками, между центрами силы играть - до поры до времени, разумеется, прижмут и вас. А в нашей цензуре не ножницы - гильотина: сначала тебе секим-башка, а потом можешь и апелляции подавать… Нет, совсем не обязательно - оттуда, - ткнул он пальцем наверх, разумея тот свет, наверное, - а из того хотя бы, в чем остался. Из неглиже. Позиция не из удобных, согласитесь. А потому, - и глянул со значением, - путем крота работать, выбора иного нет. Крота истории, было такое выраженьице…

- Помню.

- Многие вспомнили, наработал он. Нарыл… И ведь не перегрузки сломали советский проект, совсем нет, вранье все это, а как раз наоборот - расслабуха. Русская наша, простодырная, обеззаботились. И с нею партийность узколобая, а не государственность самих установок идейных на все, в том числе и на занятный народишко наш… ну, не умещается он в партийную идею, даже самую великую! Вот немцы, верю, уместились бы, как в гэдээр, - но не мы. Чуть ворохнулись в узости этой - и посыпалось все строение, все надстройки эти, и сами базисы поползли… Но это и шанс свое наконец построить, национальное, естественное - да, внутренне непротиворечивое, только оно и может жизнеспособным стать…

- Вам к соборянам нашим впору, - улыбнулся Базанов, - много сходного… А как же классовые напряжения, сословные - какие империю российскую разодрали?

- Это особ статья, Иван Егорович, особый разговор - и едва ль не важнейший… А что, есть там люди? Ну, грубо говоря, поумней?

- Умные-то, может, и есть - практиков мало… И политизированы с избытком, а значит, односторонни, не без этого. С непривычки оттолкнуть может. И потом, сама публичность, сами массы с них этого требуют, горячего слова ждут, чтобы прямо со сковородки…

- Значит, в партийность опять? Но и без нее, увы, не обойтись - поначалу хотя бы… С азов снова, с дилетантства приходится начинать нам, что в политике, что в финансах нынешних кромешных… ну, кто я в банковском деле был? А против нас между тем западные профессионалы высокого уровня, с опытом многовековым, да еще в жестко структурированную систему объединенные, с возможностями едва ль не безграничными - поскольку и границ, считай, наших не стало… А что у нас? А у нас всероссийский хам, он же и вор пришел, воссел во власть, все подмял под себя. Номенклатура все та ж, тупая и жадная; и мало того, что все сдает, перед Западом с Америкой распростерлась - она ж еще и в ловушку в уготованную залезла, зелень свою грязную за кордон вывозит, дурында, в чужой карман прячет. Во вражеский - надо ж отдавать себе отчет!.. А вдобавок и долгов стране нахватали под завязку, вполне кабальных… ну не козлы?! Теперь как петрушками вертят ими… - И встал, к окну венецианскому подошел, пригорбившись, взглядом утянулся за стекло куда-то. Или, может, в раздумья свои уперся, тяжелые, невольное уважение именно к тяжести этой вызывая… как, скажи, к веригам монашеским, в суздальском музее однажды виденным: веруешь ли, не веришь, в том числе и тем, кто их носил, а тяжесть есть тяжесть. - И мы сейчас не в какой-нибудь, а именно в веймарской России жить пытаемся, выживать в пораженье, германская контрибуция та, пфенниги, - пустяк сущий по сравненью с нашей, невиданной… Нам, поймите, и самое поле игровое подменили вместе с правилами игры - на свое, нам чуждое совершенно, на каком и проигрывать мы сможем только с разгромным счетом, не иначе. И потому такое выделывают над нами… что хотят выделывают, вы даже представить не можете себе всей этой срамоты, позора всего, бессилья. - Не оборачиваясь говорил, глуховатым голосом, руки сцепив за спиной. - Ах, как унижать умеют - еще лучше, чем обманывать. Хотя и обманы-то больше на силе с наглостью построены, на приемчиках старых, чем на превосходстве умственном. И все это при абсолютной, можно точно сказать, продажности верхов, элиты срамной нашей… временщики, что скажешь еще. Мечта одна у нее вырисовывается: навороваться под завязку - и туда, на Запад, там натурализоваться. Чуть ли не в элиту тамошнюю встроиться… да кто их примет, полудурков?! Там своих воров хватает, и уж куда крупней, в масштабах мировых. А нам вот оставайся тут. Вот и учись, как… в сорок первом. Нет, стократ прав Александр Васильевич был: много неудобств спасаться бегством… Да-да, Суворов, - покивал он, обернувшись, и подошел, руку неожиданно положил на плечо Базанову, придержал его, дернувшегося было встать. - Врозь не устоять нам, Иван свет Егорович, да и бежать некуда… ну, куда от себя? Собираться, оборону выстраивать, времени нам немного отпущено - исторического. Успеть надобно.

- Что и делаем, - с будничностью подчеркнутой отозвался Иван, подтвердил и взглядом, пафос тут был бы совсем уж ни к чему. Не в первый раз предлагался ему этим человеком союз, теперь уж более тесный, от какого отказаться невозможно потому хотя бы, что необходим он был и газете самой, делу; да и другого, в чем-либо сомнительного, Воротынцев и не предложил бы, не из тех. Вопрос лишь в том, верить ли ему и насколько верить. Впрочем, и тут выбора, считай, не оставалось, неверие ничего не давало ни Базанову самому, ни делу его, ничего не гарантировало. Что ж, будем верить - с известными себе оговорками, на слова-то, как еще отец говаривал, мы все горазды. А вот что у него с Мизгирем и какой такой идейной масти кошка меж ними пробежала… Идейной именно, по всем приметам и подсказкам, и всякие там личные симпатии-антипатии и залоги приятельства старого здесь не много значат. Хотя и не без оных тоже, отношения лишь усложняющих. И не ирония даже, нет, но тончайшее это, даже в чем-то аристократическое, пожалуй, к парадоксалисту презрение - показалось, нет? Не показалось, дергается и Мизгирь.

- Ну, так есть кто там, в соборе этом? Из дельных, понадежней, да и молчать чтобы умел… Не сведете?

- Есть, пожалуй… Поселянин, однокашник мой - и, не удивляйтесь, председатель колхоза. Но серьезен во всем, в знаниях тоже.

- Вон оно как?! - И мгновенно оценил: - Интер-ресная рекомендация… а почему-то верю! Пуд соли-то съели наверняка?

- Да поедено… Кстати, он у себя - тут, недалече сравнительно, тоже взялся церковь отстроить, с тем же Гашниковым, архитектором, - кивнул Базанов на бумаги. Что еще было сказать? - Член правления соборного, свою линию имеет и гнет. Хозяйство на плаву держит. Ну, резковат в обращении, может… трепа не любит. А кругозор нешуточный.

- Даже так? Совсем интересно стало! А то эти вечные кандидаты теоретических наук… Ладно, обменяемся человечками, Ничипорыч тоже не сказать чтобы пряник… Ваш - он, как я понимаю, в городе часто бывает? Дайте мой телефон ему, и пусть не сочтет за труд, позвонит. На нем хозяйство, а я ведь и расхрабриться могу, кредитнуть взаимоприемлемо… Даже на это заурядное дело ныне храбрость нужна, - пожаловался он в манере своеобычной, врозь ладонями дернув, - и какое там, к чертям, развитие, инвестиции, какая с ростовщиками реструктуризация долгов, когда слово это верховный наш дебил и выговорить-то даже не может?! Докатились мы до позорища - дальше некуда…

- Дальше? Я так думаю, что вся перестройка с реформами - это лишь последняя стадия застоя, если по-газетному сказать. В зоологический период истории российской влезаем… нет, вползли уже. Об этом, между прочим, и соборяне в споре: далеко ль до упора и скоро, нет ли народ до него дойдет… И никто не знает, где он, упор. Нет, Леонид Владленович, не скоро дождемся, по настроенью общему если судить, по интуиции…

- Разве? А девяносто третий?

- Ну, был сброс эмоций - спровоцированный. Причем плановый, похоже, под контролем полным. Пену эмоциональную сбросили… как с варева кухарка пену снимает шумовкой, так и тут. Сверху; а под ней как варилось, так и варится.

- Н-ну, может, и не совсем… Но похоже.

- Вообще, проблема упора этого, предела - она ложна, по-моему. - Раздраженье хозяина и его заразило наконец, не хотелось и справляться с ним. - Вот, мол, дойдем - тогда покажем!.. Его может вовсе не наступить, при нашем-то терпенье стадном… в быдлость уйдет весь протест, как в песок, в обыванье - в первый раз, что ли?! Особенно если по наклонной возьмутся спускать-опускать, чтоб не шибко круто. А дело к тому идет, про стабильность загугнили. Тупые, а вероятность бунта за них есть кому просчитывать - на Потомаке…

- Положим, нас-то этим не обмануть. Но и нам бунт категорически не нужен! - говорил, ходил от стола к камину с вычурными грифонами, резко перед ним поворачиваясь, искоса поглядывал на него Воротынцев. - Нежелателен со всех точек зрения! Знаем, проходили: пока чернь магазины да склады грабить будет, громить - власть очередные придурки перехватят… А жертвы, кровь, а гражданскую затеют?! Довольно, пора уж и умом брать, эволюцией умной - что, неужто не хватит нас на это?! Элиту свою наконец выстроить, преемственность наладить, ротацию. И вопрос вопросов здесь - как в ней совместить интерес личный с интересом национальным, державным? Как соблазны Запада преодолеть? - И остановился, на каминные часы взглядом наткнувшись. - Но мы еще поговорим, будет время. И не в «Охотничьем», а в кругу своем, без… нигилизма ненужного. Без доброжелателей. По человечку нам круг свой собирать надобно, по человечку.

- Чего-чего, а доброжелателей…

- Вот именно, - недобро посмеялся Воротынцев. - И чем они ближе, заметьте, тем доброжелательней…

12

На улице совсем растеплело. Снежок, ночью выпавший, уже стоптался и стаял с тротуаров, а проезжая часть и вовсе суха была, и Базанов не стал торопиться. Устал торопиться, жить в спешке города выматывающей, в суете его и тщете пустого соперничества, по самым ничтожным поводам ощерял человек на человека порченные цивилизацией зубы. И как-то видней, более того - наглядней некуда стало, что как никто средь нынешних раздерганных сословий глуп и внушаем оказался горожанин именно, интеллигентствующий в особенности, методом окучиванья, как картофель, массово полуокультуренный было, но брошенный теперь зарастать чем ни попало, всем дурнотравьем и цветами зла, какие только измыслить может свихнувшийся на вседозволенности знания и прогресса недомерок, еще именуемый по инерции разумом… С какой-то торопливостью, с охотой необъяснимой опускался, деградировал, и куда стремительней, чем сельчанин, собрат его по историче­ской недоле, некую изначальную русскую трезвость, здравость даже и в пьянстве повальном все же сохранивший; и в самом городе все больше проявлялась грубая и грязная, как старые кирпичи из-под штукатурки отвалившейся, материальная подоснова существованья его, механизм довольно примитивный, изношенный, ржою обывания изъеденный донельзя. Нет, пытались и сейчас удержать ее, ветшающую плоть надстроечную всякую, сползавшую с громоздкого и безрадостного, как все кости, остова городского, крикливой рекламой хамской и вывесками загородить зияющие смысловые и градостроительные прорехи с порухами, многолетнюю запущенность, дно подвальное смрадное и злосчастных субъектов его, бомжей, на дневную поверхность в какой-то год-другой выползших разом…

А уж не разлитием ли, спросить, желчи страдать стал? Есть и это, не может не быть; но и самое время будто исходит дурной этой всеогорчающей эманацией, все горчит, что ни отведай невзначай, ни изведай - не отплюешься, начиная понимать, что даже и случайности в отношении нас не случайны совсем, что - заслужили…

В переходе подземном пели, это он услышал еще на походе, - глухо, как в катакомбах:

Вернулся я на родину…

…И нашей тихой улицы

совсем не узнаю…

Двое их было, один на аккордеоне степенно вел - средних лет, с красивым и гордым, защитно отрешенным ото всего лицом, к бетонному в грязных потеках потолку обращенным, а другой, молодой еще и со здоровым, даже в полутьме подземелья заметным румянцем, услужливо и с полупоклоном ему подыгрывал на полубаяне, подпевал:

И не скрываю слез…

В ногах у них лежал раскрытый футляр аккордеона с немногими мятыми бумажками на дне, мимо валила озабоченная, задерганная собственными желаниями и животными комплексами толпа, кидали редко; и он, нагнувшись, положил малозначащий ныне дензнак - хотя стоило бы, по чести-то, тоже просто бросить. Им, певшим о том, чего уж не было, хватало и конкурентов: нищие стояли и сидели у входов-выходов этого на три уличных угла выводящего перехода, калеки, понаехавшие с разгромленного юга азиатки с чумазой ребятней, и лучше было б этим двоим другое выбрать место. Или другую судьбу.

…Была бы наша родина

Свободной и счастливою,

А выше счастья родины

Нет в мире ничего…

Во всем этом тоже была тайна, непроглядно мутная и, угадывалось, неприглядная какая-то - и предательства их малодумного, несознаваемого, и ничего-то не стоящей теперь гордости в мнимо отстраненных лицах, и фальши всей этой, лжи в конечном счете… Но песня не лгала, не могла лгать, она-то жила сама в себе и времени своем, в правде своей, и ей дела не было до футляра с мятыми бумажками, до этой текучей и потерянно-суетливой, огруженной беспамятством толпы соотечественников бывших, до катакомбного, ржавой водицей сочащегося потолка. Она жила, вела отсюда в свое светлое пространство вешнее, к высокому своему - и никого не могла увести из суетни этой и бездумья, кроме разве невольных, прокорма ради, певчих самих, к славе ее старой и достоинству, впрочем, никаким боком не причастных уже.

А хорошо поют, дураки.

13

Не созвонившись даже, не предупредив, явился Сечовик - старик почти, сухонький и подвижный не по возрасту, минуты посидеть спокойно не мог. И другим, кажется, не давал покоя, затеребил и Базанова сразу:

- Позвольте, это какой архитектор - не Алалыхин часом? С бородкой такой, эспаньолкой? Тогда задаром не надо… только словесами испражняться, хвост распускать - никудышный! А на проекты хоть не смотри: сараи с окнами да башнями…

- Да нет же, - весело удивился Базанов, - никакой не Алалыхин, с чего взяли вы… Гашников, Петр Евгеньевич - потомственный, можно сказать, художник, знаток. Вот и статья его у нас вчера вышла как раз, гляньте-ка…

И тот успокоился тут же - ненадолго, впрочем; схватил газету, читать стал, быстро, проборматывая слова отдельные, фразы:

- Так… могилища… необратимость времени, но не духа… Это очень он верно… оч-чень, знаете! Дух веет где хощет, в том числе и во времени, да-да!.. Восточный придел, есть… Третья четверть девятнадцатого - ну это, положим… Время освящения, а не закладки, да. Та-ак, так-так… Нет, неплоха статья, и язык… да, и язык. И дело ведает. Но пунктиром как-то все, знаете, аллюром. Ах да, продолженье-то следует…

Алалыхина того, неутомимого толкача проектов своих и хулителя чужих, Базанов помнил, встречал несколько раз в околокультурных тусовках: из тех говорливых и к начальству ласкательных, велеречием обхаживающих, коих в злом просторечии пристебаями зовут и каких, на беду, поразвелось в восьмидесятых с избытком, не сулившим ничего доброго, повсюду копошились они, стяжали все, что могли, особо не стесняя себя общепринятой, еще бытовавшей порядочностью и не стесняясь других. Поневоле невестку вспомнишь, Евдокею: глядела на младшенького своего, тогда двухлетнего еще, как он тянул от сестренки все игрушки к себе, головой качала: «Все мне да мое… Вот и построй с такими коммунизму…»

- А вот, кстати, гашниковское, - он порылся в бумагах на столе, протянул Сечовику ксерокопию эскиза. - Церквушка в Непалимовке, из проекта его…

- Да? Оч-чень даже недурно! Но наша-то лучше. Да, лучше: изначальности больше, старинности. А тут новоделом пахнет, эклектикой некой… новодел же? - Базанов сообщнически, так получилось, кивнул, не сдержал улыбки. - Ну вот… Нет, подлинность предпочитаю, она не обманет. Обновленчество всякое - оно и в архитектуре церковной подколодно, сглупа или с прицелом. И в храмах должны они быть, догматы меры и красоты. Но это - не худшее, есть вкус.

- Да там коробка одна кирпичная осталась, в селе, ни фотографий, ни документов каких. От коробки плясали. И, простите, не вяжется как-то: красота - и догмат…

- А эллинская мера, золотое сечение - не догмат? - напал Сечовик, тряся скрученной уже в трубку газетой, шутить такие люди не очень-то умеют. Да и ты-то сам, спросить, из шутников, что ли? Чересчур серьезен, а здесь это, похоже, не прощается. Или в самом деле, как иные верующие смеют считать, не надо слишком-то всерьез мир этот принимать - много чести падшему? Многовато трагифарсу этому - если был бы другой взамен, лучший… - Во всем - архитектуре, скульптуре, драме? А распевы знаменные русские, иконопись, а старины или хоть песни народные? Догмат в широком смысле - это всего лишь то, что отстоялось, временем проверилось… утвердилось в истинности, да! Вся классическая физика иль математика - сплошь догматы, с пифагоровых штанов начиная. Да раньше, с первых пирамид, с громового знака еще!..

- Все-все, сдаюсь, - засмеялся Базанов, руки поднимая, - капитулирую на ваших условиях… Леонид Владленович сказал, что статьи у вас есть, работы… неопубликованные?

- Да всякие, добра-то. Но газетчики, главреды наши… ну, сами их знаете. - Быстрая гримаса передернула лицо его, встал, шагнул к окну, глянул. - Это Урицкого? Ага, она… Бывшая Богородская улица - и мелкий черт, в крови невинной по уши, по рога… А другие посмотрите, знаете же: что ни улица, то… Сунулся туда-сюда со статейкой - переименовать, названья вернуть изначальные. И все вроде «за», проклятое же совецкое наследство, все как один демократы, сочувствуют вроде, мамой клянутся, как урки, - а не дают, тянут. Наконец прошла в молодежке кое-как статья - обрезанная…

- Помню, - сказал Базанов. Нет, еще не так стар был Сечовик - сам собою замаян, скорее иссушен страстью своей к делу, страстностью изнурен, такие не часто, но попадаются в бедламе человеческом.

- Прошла, а дискуссию развернуть так и не дали… письма читатель­ские, от писателей с художниками обращение, даже решенье предварительное горсовета - все замяли! Да еще притоптали: мы не какие-то там иваны, не помнящие родства, то все наша история - что ж, мол, и Моск­ву Кучковым полем снова именовать?! Это ваш Борис мрак Евсеич, свет оппозиции, одежды раздирал. Так уж расстарался притоптать, батрацкий сын, что даже низовая демократура наша местная возроптала, меня поддержала: переименовать!.. Помните? Но и тем и другим хвост мигом прижали, заткнули рты, вообще эту тему закрыли… спросите, кто? А третья сила - всем известная.

- Вот как? - усомнился Базанов, разговоры подобные слышал-переслышал во множестве, читал немало тоже, и дым, чад этот не без огня, конечно; но больше-то, пожалуй, слабость свою оправдываем, несамостояние, неуменье самими собою быть. Побольше бы о силе своей заботиться, чем чужую силу клясть. - Переименовать - это ведь и деньги весьма немалые нужны, а казна пуста… Так, значит, они? А не перебачилы вы трошки?

- Нисколечко. Вы диалектику уважаете?

- Чту, - ухмыльнулся Иван. - В меру разумения.

- На нее теперь тоже накат идет бешеный, наезд, как на все разумное, очень уж хотят нам извилины спрямить… ну, это не диво. А она хоть и много ниже антиномии бытия великой, но такое ж насаждение божие, как и всякое прочее, никто ее не отменял. И по ней, по диалектике… Веровал, как никто, народец этот, а богу не внял, не сумел, отрекошеся от продолжения Завета, от обновленья заповедей, Моисею даденных… от распространенья их на всех людей, да, на всякую душу - и в противоположенье впал, в противность божьему установленью нравственному. Как переводится «израиль», помните? «Богоборец» - ни больше ни меньше… Но предвиденье каково, промысл, прообраз - самоназваться так, это за тысячу-то лет до Христа! Он и сказал: се, оставляю дом ваш пуст… Пуст сей дом! А где бога нет, там известно кто поселяется… И вот думаю, грешный: вот этот народец, малый совсем, но столько веков единобожие несший один, истину, - он что, духом устал, изуверился, надорвался? Или сроки некие вышли? А все вместе, видно… ноша-то какая. А когда новую ступень в познании бога одолеть нужно стало, трудную самую, нравственную, - не хватило его. Да ведь из Всевышнего разве племенного божка сделаешь?! Вот и кинулись другого покровителя искать, в каббалистику богопротивную вдарились, в сатанинскую. И нашли… да его и не надо искать, он всегда за плечом.

- Но те же десять-то заповедей, декалог.

- Не нравственность это - мораль, - нетерпеливо, бесцеремонно-таки перебил Сечовик, даже покривился с досадой, - племенная опять же. Как всякая внутриродовая, только для своих. Для воспитанья первичного богом дадена - дошкольного, можно сказать. И до сих пор оно так у них, хотя уж не племенем - корпорацией всемирной стали, вроде б и повзрослеть должны… Мораль, как норма жизненного поведения, - она, знаете, и у каннибалов есть, своя. А нравственность, вы ж понимаете, - для всех, из любви исходящая, в ней созревшая, она по-настоящему лишь со Спасителем пришла…

- В инквизицию? Но, простите, шутка неудачная, конечно…

- Более чем. А с другой стороны, на чем бы их союз стратегический нынешний с Западом, с англосаксами особенно, строился, как не на общей вере во всесилье зла?.. - Он даже паузе позволил зависнуть, требовательно глядя, чтобы дать собеседнику вникнуть в смысл довольно громозд­кой на слух и риторической фразы своей. - Или - тактический - с реформаторами нашими так называемыми? Не-ет, изуверился и в изуверст­ве ветхом закоснел, в эгоизме пополам с гордыней… Но хватило на апостолов, на первые общины - и то великое дело, концентрат-то духовный какой!.. Тоже диалектика, как видите, по полюсам разводит, расталкивает… - И спохватился - может, в извинение за резкость свою: - Я вас, за-ради бога, не задерживаю?

- Да все мы тут друг друга задерживаем… ну и что теперь - не поговорить? В себе на засов запереться? Так это еще хуже, - вроде как в шутку сказал Иван. Из зацикленных малость на том, целую вот платформу под это подвел, и в логике не откажешь. Но в логике верующих именно, постулатами христианства обоснованной, с ней-то проще; а в исторической, объективистской якобы все до того замутнено, ложными посылами с выводами и демагогией извращено, от Геродота до фоменок с фукуямами, что это, собственно, и логикой-то не назовешь… веры не имея, веры не внушают? Похоже, истинной истории своей человеку так и не узнать, разве что версии чьи-то, немощными попытками объективности кое-как подпертые, немощью нашей объять все и сопрячь… Но что это он в откровенья-то пустился сразу, козак с Сечи, - доверяя ему как собеседнику? Страха иудейска не ведая? Ведь нарвешься же, мил человек, продадут же - добровольно причем, чтобы себя выказать иными. Сколько их сейчас, русачков продажных, готовых и всплакнуть с тобой, и в грудь себя ударить, рубаху попортить? Не сосчитать, бесчисленны в лицах оттенки слабости, подгнилости и равнодушия, национальным нашим фиговым простодушьем и враньем едва прикрытые, неверности этой маломысленной и ненадежности, даже и в пустяках… неужто не нарывался, Ничипорыч? Сдадут же за первым углом либо осмеют, зевнут. - А народ характеризовать, любой, - дело вообще довольно сомнительное, кажется мне. Вчера он такой, нынче другой… вместе с линией жизни колеблется - ну, как и русский наш…

- И всегда один и тот же! - встрепенулся Сечовик. - Опять диалектика. Константы в нем остаются - нерушимые, как их ни назови: архетипом там, менталитетом ли. Цыган умирает, а чина не меняет - это не про цыган одних. И вот когда телесность, персть, корысть материалистическая всякая верх стала брать над полюсом другим, богоносным его смыслом, тогда и пришел Спаситель, выявил все… О, это великий, это переломный миг исторический был, к нравственному шаг огромный! И смена эпох, эона одновременно, смена самого богоносного субстрата, носителя духа - греко-римским, мировым уже… А ушла богоносность, отлетел истины дух - что осталось? Ну, энергетика необыкновенная, на великое же даденная, как никому на свете, может. А вот куда направлена она или кем оседлана…

- Для вас безусловно ясно.

- Да, - с неким вызовом сказал, вздернул голову Сечовик, построжал глазами. - И за двадцать веков борьбы с христианством - самой что ни есть идейной, отметьте себе, где не столько люди, сколько принципы сшибались непримиримые, - так в избранность свою улез он, уже фиктивную, во «все дозволено» ради нее… как-то, знаете, и жутковато даже за них. Нет, дерзкие необычайно, жестоковыйные водители-воители у него и много скорбей ему принесли и в мир привнесли тоже - себе так даже больше душе­вредительства, себя извратив… Вот она где, кара-то настоящая! Всяк себя здесь наказывает в первую очередь, да, хоть нас самих теперь взять - вот что творим-то?! А они… ну, что они? Лишь союзники всякой слабости нашей, беды - зато какие верные! В любую нашу трещинку ломик суют, всякое сомненье наше в ранг руководящей идеи для нас же, дурней, возводят, а уж подменить что-то стоящее наше, выхолостить, чадной своей пустотой заполнить, виртуальщиной серной… ох, знаем мы эту рыбу-фиш. Все под себя подмять хотят, всю ойкумену человеческую, уж и Запад весь по их калькам выкроен, выстроен, по злобе ростовщической… - И смиряя себя, с пятнами нервическими на высоких, почти татарских скулах, в окно хмуро поглядел опять, то ли передохнул, то ль вздохнул. - Но вот нам злобиться не надо, нет. Принимать надо как испытанье божье очередное на человека, себя выправлять. Нет, страшная вещь эта диалектика: недоглядишь - и сам не заметишь, как в такое скатишься…

- Вот именно. Может, обобщаете слишком… все мы люди-человеки. Иль убеждены?

- Всем корпусом современных данных… так это говорится? Давненько всем этим интересуюсь, отслеживаю, у бога пониманья прошу… Что, непривычно? - Он глянул приценивающе, усмехнулся; и наконец оттолк­нулся от подоконника, к столу вернулся - но сел, недоверчиво на кресло покосясь, на стул, на стопку газет и бумаг на нем, ничуть оттого не чувст­вуя неудобства, привычный ко всему, видно. - Не-ет, когда дело сатаны касается - ничего не слишком. Преизбыток дурной зла в мире - это ж аксиома, согласитесь… согласны?

- Что спрашивать… На переучет бы закрыть его, хоть на время. На чистку.

- А сие дело не наше, не дай-то бог нам самим… уже пробовали, примеривались. Нет, все ж и равновесье какое-то есть, нам непонятное, гармония. И другая чаша весов не здесь, трансцендентна она… Но вот мы в одиночку все, и соборность наша если раз в столетье сработает, то и хорошо, - а они? Всегда-то вместе, в кулак сжаты, за любой свой интерес как один… - Он говорил медленней теперь, раздумчивей, хотел быть убедительней, верно, и лишь худыми костяшками пальцев по столу нервно отстукивал, какой-то свой такт отмерял. - Корпоративность у них, знаете, святей ихнего папы. Какой, впрочем, не чинится, все позволяет - до времени… Думаете, небось свихнулся на идефиксе этом, демонизирую? Про меня?

- Ну, зачем же, Михаил Никифорыч… думаю, что не оставляете недодуманным. А то что-то разленились мы до конца мысль доводить - или боимся. В другом дело. На кой ляд вообще им тогда какая-либо вера? Чего другого, а рацио, практицизма с цинизмом у них уж побольше нашего…

- Верно, все верно… А затем, что поначалу тут вопрос не столько веры, сколько идеи. А точней, веры в идею. В замысел свой, а не в промысл божий. И это, между прочим, ведь и у христианской некогда верхушки западной тоже, в масонерию поголовную впавшей, - вера в концептуальную именно идею вседозволенности. А прикрыть свою злостность эту… да хоть равенством добра и зла прикрыть, манихейством, булгаковщиной нынешней. Или там вынужденностью зла, как горького лекарства, почему нет. Но без крыши, навершия мистического, без метафизики своей идея - любая - не жилец, вот ведь в чем дело. И потому метасимвол ее, в свою очередь, просто не может не персонифицироваться рано или позд­но в некое… ну, сверхличность некую, что ли, обоженную, это ж алгоритм человеческого мышления самого, матрица его. Нет, если уже не веруют, то верят: в идею, а чрез нее и в подателя сверхсущного ее, покровителя, вот ведь как! Для них же, поймите, добро на земле так же эфемерно или невозможно, как для старцев наших зло в творении… Полюса!

- Логика своя, - сказал наконец он, - у вас есть, конечно…

- А тут не логика только… да и что она? Сама-то структура мира алогична, по всему, и антиномична насквозь. И этот холст, эта подоснова духовная - она то и дело сквозь грунтовку общеприродную проступает, сквозь наляпанное человеком тоже… А вообще-то довольно грандиозную, по нашим понятиям, и трагическую успели мы картину намалевать, да и… мерзкую, что ни говори. И чем дальше, кстати, тем она больше осыпается, краска. Как ни замазывай, а проглядывает все чаще она, подоснова, - метафизическая, высшая. Все чаще, - убежденно повторил он, - и совсем неспроста это… Ну а диалектика с логикой, антиномия - это лишь домоправительницы здешние, экономки, не хозяин сам. Лишь правила некоторые для жалкого разума нашего. К исполненью, впрочем, не так уж обязательные, любовь и их перемогает.

- Но смысл-то? - Непростым оказывал себя протеже Воротынцева, по той же последней фразе судя, да и не приходилось ждать другого - как и убеждать собеседника, что уж лучше объективировать и зло, и добро, к безличному относить как просто имеющему быть в природе вещей, чем пускаться в рискованные рассуждения насчет персоны с рогами, коим только старушек пугать. Но раз уж зашла о том речь, надо было договорить, дослушать, додумать - пусть в качестве предположенья даже. - Им он, покровитель, враг человеческий по-вашему, даже опасней, выходит, чем христианам…

- Им-менно так! - не выдержал, вскочил по-мальчишески Сечовик, глядя горячо, влюбленно почти. - Кинет же в конце концов… кидала извест­ный! Душу выцыганит, весь их спекулятивный гений им же в насмешку обратит, в хохму. В кучу грязи, черепков их кучу золота превратит… сказку помните? И ведь любой же простец верующий про это знает, про чертово-то золото, но вот хитромудрого спекулянта иль ростовщика в пагубе этой никогда и ни за что не уверишь! Выше это сил его - черту не поверить, соблазну золотому, и антихрист только часу ждет, чтоб материализоваться, в земное исчадие воплотиться… да он уже и есть, в корпоративной-то форме.

- Да читал как-то мудрецов этих самых пресловутых - ну, какие это протоколы? Или фальшивка, или…

- Согласен, целиком! А им и выгодно оспаривать их как протоколы именно - которых, в таком виде, и вправду ж быть не могло. Только наши дураки могут целый век, как с торбой писаной, с такой глупостью носиться: ах, протоко-олы! самого Базельского конгресса протоколы!.. Типичные политические тезисы это, и автор их совсем даже не безызвестен: Ахад Гаам… был одессит такой, параноик под стать Адольфу.

- Вот как?

- Так, напряженный был черт. И вовсе не на Базельском, а на другом, уже в одиннадцатом году были приняты тезисы эти как программа к дейст­вию. Как рекомендация, может… Для публики лопоухой мировой - опроверженья, суды, хай и гвалт всесветный. А для своих, доверенных, сами издают цитатник сей - без выходных данных, безо всяких нилусов, само собой, комментариев каких-либо, им-то они ни к чему… покажу, есть у меня экземплярчик - еле добыл.

- Каким же, интересно, образом?

- А через сокурсника, тот ныне в Броксвилле где-то бабки зашибает, дезертир. Через тех иудеев местных он и достал. Глянете. Вот где самим сатаной надиктовано!

- Зло - в самом человеке, в нас, далеко искать не надо, - пожал плечами Базанов: как там ни существенно было кое-что из рассказанного Сечовиком, а разговоры эти долгие, ни к чему, казалось, не ведущие, утомлять стали, раздражать уже нешуточно - прав Алексей, в какую-то говорильню уходим бессильную… Но и другого-то пути к выработке нового мнения общего не виделось пока, и чем, как не разговором этим, была газета его, и когда-то еще поймем как надо происходящее, опомнимся, мысль свою на ноги поставим? Только знаешь, что - нескоро. - Сатана… Что-то чудят, согласитесь, старцы ваши православные: зла в творении нету, видите ль, а боренью с бесами, со злом всю жизнь свою отдают… Те же ангелы падшие - что, не тварные разве? Это я не для спора, просто как мненье свое: как бы ни хотели мы, а зло врожденно миру, природно, а потом уж и социально, и как ему не перетечь было из природы в человека, а из него и в социум? А то, выходит, что не мы, а сатана во всем виноват. Не-ет, нам он уж точно без надобности, сами управимся… Ну, придет еще один покоритель вселенной, мерзопакостник очередной… Так их уже было-перебывало…

- Не было! На концептуальном именно уровне зла, метафизическом, общемировом по масштабу, по силам и целям - не было. - Это Сечовик сказал твердо, даже и лицо его фанатично как-то обострилось, вылезло скулами. И формулировки, вне сомненья, не сегодня обдуманы им были, отточены… да, заденут если, обрежешься - не вот заживет. - Тут качественный скачок, и не дай нам бог его просмотреть, не учесть… Впервые все зло под единую руку собрано, да, под волю мало сказать - незау­рядную. Воля ко злу как объединяющая идея - о, это давно зрело, веками, тыщами очагов разрозненных тлело, как… как пожар подземный, торфяной. И неизбежно объединиться должно было - глобализацией зла, если хотите, эгоизма элит мировых, национальные пределы переросших. А внутреннюю разборку, последнюю, они еще во Второй мировой провели - с Германией, с японцами тоже, подмяли под себя, все препоны к объединенью сняли. И заметьте особо, что это я больше даже об англосаксах, а еще точней - о Британии: как ворочала она, грубо говоря, всем на свете, так и до сих пор Западом всем правит - помыкает, интриганка и грабительница вечная, разве что скрытней, исподволь… Вот что надо понимать, а не на штатовские бицепсы глазеть. И даже верхушку еврейскую заставила под собой ходить - пока, во всяком случае; но вот идеология вся, метафизика зла, масонщина богоотверженная - откуда, вы думаете? А все оттуда ж, из гноища человеконенавистничества застарелого… гностики избранные, как же! И теперь вот всю мощь невиданную на штурм небес бросили, на самые-то главные установленья господние. Сами ж видите, как человека обрушивают - в самого себя, в горизонты нижние, ниже пояса… расчеловечивают, да, по новейшим технологиям саморазрушенья, одичания, сами же о том пишете! И под символику - гляньте! - сплошь сатанинскую, нарочитую, уже ж и не скрывают особо, откуда дровишки-то, и мы для них - цель первая!..

- Не тратьте порох почем зря. - Ивану пришлось усилие сделать, чтобы не поморщиться, сказать это как можно шутливее. И что это они взялись стращать - Мизгирь, а теперь вот и этот? Со всех сторон нас пугают, как малолетних, и не без умыслов все это… - Кое-что и мы знаем. За другим дело стало: как противостоять, чем? Из наличных исходя наших сил, из невеликих, главные-то либо разбиты, либо заблокированы умело, умно… Просто понимать - мало. От нынешнего зла, как говорится, ни крестом, ни пестом не отбиться, здесь что-то большее надо, стратегию особую…

- Да? Ну, раз понимаете, то ставлю вопрос: кто? Поскольку коммунизм не устоял, жидок в ногах оказался, выродился бюрократически и всяко, то кто остается тогда принципиальным - на уровнях духовном, идейном и практическом - противником этого сатанизма сверхсовременного? До конца, до или-или, быть или не быть?

- Церковь, - признал, споткнувшись в себе малость, Базанов - хотя, может, слишком уступчиво признал и однозначно. - Но это если все зло к сатане сводить проблематичному, к проискам его, а это ж не так. В любом случае нынешнее зло - оно скомбинированно, многослойно… Нет, оппозиция широкая, настоящая, куда бы и церковь входила, добавляла метаизмерения своего.

- Это какая еще - настоящая? Да там понамешано… Коммуняк чуть не с полдесятка толков, националистов еще больше, язычники, монархисты, казачки эти ряженые, бычки-медалисты, понацепили жестянок себе с крестами, потом еще эти… либерал-патриоты - вавилон! Не разумеют друг друга в элементарном даже, в той же любви к родине - даже в ней, любви, враждуют! Оно и понятно, атеисты же в большинстве, не вера у них - роли. Ролевые люди, не получилась роль - бросил. А где атеизм, там гордыня, по себе знаете… Чему удивились, гордынке своей? Так это ж по газете зримо, отслеживаю. Есть. А видов этой гордыни, доложу, несть числа. Вплоть до самоуничиженья последнего, да-да. А то и самоликвидаций даже, суицида, тоже не в новость. Она псевдонимна, как ассимилянт, протеична, в самоотраженьях прячется, самоотрицаньях, в преисподнях душевных - за ней, знаете, глаз да глаз…

14

Не столько Сечовик удивлял, интеллигент в первом поколении, судя по всему, по тому даже, как выстраивал с книжной правильностью фразы, но логикой тою же орудовал грубо-таки, напрямки, куда больше лому и ваге доверяя, чем инструментарию и плутоватым умопостроениям нынешнего политэстетизма.

Это-то как раз понятно было, сам из тех же, в амбивалентностях всяких барахтаться не привык, некогда, выгребать на струю надо - чтоб уж захлебнуться если, то не в протухших, забывших небеса отражать заводях конформизма и политкорректности, - так сгоряча желалось.

Но странен все-таки покровительством своим Воротынцев, над ним, Базановым, тоже, - что искал в них или через них этот из скороспелого квазисословия «нью рашен», на деле же глава одной из спекулятивных группировок первоначального накопления, будучи, как торжественно выговаривал в таких случаях Дима Левин, на другом конце политического спектра? Недоставало никак прямых и довольно-таки упрощенных объяснений на сей счет самого Воротынцева, не верилось им вполне средь всего этого оголтелого рвачества, звериной дележки власти и собственности, бесхозными объявленных на время «большого хапка»… Не хватало только пешкой разменной стать в чьих-то многоходовках, рационально-циничных комбинациях, на чей-то политиканский гешефт работать. Любые попытки такие видеть надо и лучше сразу их пресекать, иначе не выпутаешься потом.

Переданную Воротынцевым статью Сечовика Иван как раз вчера глазами пробежал: грубоватая, резкая - впрочем, за малыми поправками и сокращеньем, вполне газетная, готовый почти газетчик. В интеллектуальные дебри залез, правда, с излишком… Хотя пусть себе лезет, пусть поворошит мозги - свои и чужие. Шире газету делать, для думающих, иначе утонем в социально-коммунальном, как в яме выгребной. А надо, как издавна завещано, с заглядом вперед вести, впереди быть… чудаком на боевом коне, без эвфемизмов говоря - дураком? Для первоочередного отстрела? Похоже на то. Очень уж похоже, когда за тобой не эскадрон, не боевая цепь, а толпа разбродная, розная, дрекольем вооруженная, вавилон этот самый разноязыкий…

- …а сущность переворота, суть-то какова?! Да немудрена, если прямо поглядеть. Номенклатура наша, партхозактивная и всякая, откровенно неумна же, но вот корыстности плебейской в ней хоть отбавляй. Вроде и управляет всем добром несметным народным, на миллионы там и миллиарды, - а не поимей, не моги. А иметь сверх мочи как хочется, чтоб как у настоящих правителей, у собратий западных, почему бы к ним не пристроиться… в элиту мировую встроиться, натурализоваться, так сказать, чем мы хуже? Вечный же искус для нее Запад, со времен еще Курбского, да и хомут государственный куда как мягче и легче там, свободы рук побольше… как бы присвоить, хапнуть? Зависти и жадности много, а ума никакого, долбаки же, выходцы из социального лифта вертикального, хорошо ж было налаженного. Да и совестишка еще кое-какая, еще русская теплилась кое в ком, трусость чиновничья… - Сечовик, уже и возбужденный опять, даже ходить пытался в узком промежутке между столом и диванчиком, натыкаясь на все те же углы и не замечая этого. - Не-ет, алчба эта долго копилась и ничем иным, думается, и кончиться не могла - при нерешенном вдобавок нашем элитном вопросе вообще: ныне ты почти всемогущ, а завтра кто? Пенсионер… А позовем-ка мы, товарищи, кого понаглей, поциничней - этих самых реформаторов… всякой к тому ж национальности. Это тип существ таких, они в каждом организме национальном водятся, до поры до времени таятся; и только ждут, когда иммунитет народа ослабнет… Уж они-то, мол, все устроят, изловчатся. У них, поди, и слова-то нет такого в словаре ихнем - совесть, а вот наглости, хваткости… Те же, само собой, условия выкатили свои: средства информации нам все и финансы достаточные, как дуван дуванить будем. Ну и встряхнули останкинские кости, а от этого замогилья преступного добра не жди. Раздуванили страну, в придачу и Запад подмогнул. Но чтобы те у недоумков продажных, каким свой народ ненужным стал, в шестерках подручных ходили… нетушки, шалишь! А мы теперь спрашиваем, чья у нас власть… По абсурду не видите - намеренному, наглому? Удивляетесь? А нечему удивляться: эти - как авантюрный именно тип, подчеркну, - просто же не могут в пространстве правды, в ее измерениях жить, поскольку сами ложны все наскрозь, извращены. И потому искривляют его, пространство это, все координаты и критерии сбивают, крайне зыбкими делают… саму действительность подменяют вокруг себя, призраками, болотными огнями населяют ее, виртуальщиной, несуразиями - чтобы скрыться за всем за этим. Хаос, ими управляемый, абсурд - вот их стихия родовая, а уж в этой мути лови что хошь, это и Ахад Гаам своим ученичкам втолковывал… А мы? Продажней русских сейчас в свете нету, все рекорды бьем опять. В октябре позапрошлом - предала же Москва лучших своих, искренних, перед поганым телеящиком просидела, толстожопая, пивко себе потягивала. Занятно ей было поглазеть, как речушка бунтовала - из нее, моря, вытекшая… Да если б каждый сотый хотя бы вышел тогда, мы бы там всю грязь смели, всю гнусь эту, и верхушку белодомовскую заставили б сделать все, как народу надо…

- Были там?

- А как - не быть?.. И ведь не верха только, а и низы скурвились мигом, всяк в корысть свою мелкую кинулся, в выживанье, видите ль, - в животное… Слепы неверьем с легковерьем вместе, глухи самодостаточностью какой-то дрянной своей, и как-то вот - дивное дело - уживается она в нас с таким же дрянным неуваженьем к себе, самоуничиженьем - а покаяния нет как нет… А все гордынка рабская, голоса свыше не слышим, а он же внятней некуда нам говорит: не перед европейской шлюшкой правозащитной, не перед кем иным - в себе покайтесь, перед собой, грехи свои переберите, обличите пред богом и тем восстанете. Очищеньем покаяния дух восстанавливается, больше ничем. А верой вооружается - так и только так!..

Вот уж действительно - блажен уверовавший, имеющий за спиной к чему бы прислониться, впору позавидовать. Уже завидовал, и на миг какой-то горько стало, едва ль не обидно по-ребячьи, что - не дано, лишен опоры этой и отрады, пусть мнимой даже. Что один в голых и жестких, всеми сквозняками продуваемых конструкциях безбожного реала, где божества все и демоны в самоуправный случай сведены воедино, а недалекий наш холопствующий расчет в прислужниках вечных у него… один? И опять: не дано или сам не взял? Пренебрег?

Было б чем. Не виделось - чем.

И с неприятием, себе непонятным, с досадой уже смотрел в бледные, невзрачные, но сейчас азартом собственной правоты разгоревшиеся глаза Сечовика - чистые, в этом-то сомнения не было; но что-то уже и не радовала, как еще недавно совсем, прямота эта и простота соратников, братков-правдоискателей - боевой простотой и надежностью «калаша»… что, так и будем напрямки, напропалую в штыки ходить - на броненосных монстров? Позавчерашний день. Повыкосить могут, порубить еще на дальних подступах к цели…

Так и будем. Ни тактики пока иной, ни оружия, о стратегии и вовсе речи нет, не измыслили, даже не перекрестились вовремя, поскольку и грома-то не услышали, проблагодушничали, разве что первые наметки ее у воротынцевых немногих. У поселяниных - буде она будет… Где-то, верно, зреет она, в недрах того растерянного и безответного, что народом раньше звалось и, казалось, было, - как ответ на глумление, одновременно как «аз есмь» всем, в народе разуверившимся или вовсю уже злорадствующим. Но вызреет, нет ли, а нам все на себя принимать, ибо надеяться пока не на кого. Опять вон повестка в суд, теперь уже от мэрии шаромыжной, но это все цветики, как и ругань, а то и угрозы крутые по телефону, по почте тоже. У Сережи Похвистнева из Прикамья, с каким у Черных в бывшей Белокаменной сошлись на Совете журналистики патриотической, так же вот, с этого же все начиналось - и убили средь бела дня, нагло, только что визитки не оставили своей. На войне как на войне, откровенность на откровенность, но это-то простейшие боевые действия, примитивщина; а есть и много других, куда более изощренных способов самое дело придушить, убить, в технологию тотального подавления уже выстраивающихся, о чем и на Совете уже голову ломали - чем, как противостоять? - и не скажешь, что хуже. Выкроил из загашника редакционного что смог, с ребятами вдобавок скинулись, послали вдове, и что тут сделаешь еще?

А выкосят - кого как, не в первый раз уже, но с обострившимся нежданно пониманьем и как-то покорно подумал он. Выбьют как отрядишко дозорный, наспех и кое-как собранный и вперед высланный - как в том октябре, силы тут даже и сравненью не подлежат. И на помощь с тылов, тоже разгромленных, никто не подойдет, некому, не надо на это и рассчитывать даже… пока-то опомнятся, запрягут, если вообще успеют запрячь. Нет, не надеяться на помощь. И в лучшем случае время выиграть, погань эту на себя отвлечь, развертывание других, главных и незнаемых пока еще сил своих прикрыть, той самой стратегии выработку, должна же она в тугодумье нашем созреть наконец, не в первый же раз…

Валяйте, косите… вы еще с нами повозитесь. Еще и победу свою попразднуете, постоите в изголовье - со скорбной мордой торжества, с вечным, на публику, трауром под глазами. Но и зло, вами посеянное, так или иначе, а вам же пожинать придется. Сколько ни расти ему, а вырастет, вызреет тоже, этого-то еще никто остановить не мог.

И нашему брату не след в обиду лезть, вдаваться… на кого, на себя? На первую очередь свою, участь немирную, на пущенную очередную судорогу? Времена не выбирают, в них живут и умирают - кто это сказал? Точней некуда сказано. А и жаль все-таки, и обидно - за чистые эти глаза обидно, за упованья наши детские, прахом пошедшие, за все. И зна­чит, взрослеть окончательно надо, мир таким принимать, какой он - ненавидящий нас - есть… Но ему-то этого не скажешь, не поймет, не согласится.

- Ничего, Михаил Никифорыч… ничего, не на нас кончается наше. Что, Коловрат Евпатий напрасно был? Соберемся, переможем. Русские - вот наша вера.

- Да не вера это никакая, - дернулся, отшагнул назад Сечовик, страдальчески поднял серые бровки, - не вера! Кровь это урчит, ничего больше, инстинкт хорохорится, тешится… Кровь душу не заменит, тем более - дух. Западэнцы вон, придурки на побегушках у папства, всякие эти незалэжники жевто-блакитные - сказалась в них кровь?! А ведь одна у нас она! И не кровь же в нас бессмертна, в самом деле… она-то сама на себе же и кончается, собой ограничивается, вытекла и… Вы Франка когда-нибудь читали? Семена Людвиговича… да-да, еврея!..

- Почему - когда-нибудь? Еще по «Вехам», и отдельную из серии книгу не так чтоб уж давно - не всю, правда… И уважаю очень. Вот как раз об этом…

- Во-от!.. - перебил и даже головою замотал Сечовик, его останавливая, сам спеша сказать. - Вот дух, не закабаленный кровью, от всей и всяческой каббалы свободный… сказано же: где хощет! Да я за него одного, не знаю… толпу болтунов наших, витий митинговых отдам, какие первичную духовную нужду народа своего не слышат, в социалке низменной да политике, в апостасии погрязли, самодостаточны в ней, самодовольны, как свиньи в болоте!..

- А их куда, толпу эту? Лукавому, как вы это называете, на откуп? Тоже свои, какие ни есть… Нет, я с вами спорить не буду, уж как хотите. Не до споров. А статью вашу прочел, толковая, хоть сейчас в номер. Но лучше после Гашникова, в итог, согласны? - Тот недовольно кивнул, лицо его все еще невысказанным мялось, недосказанным, как-то по-дет­ски не могло остановиться. - Ужмите только - на треть хотя бы. А кровь… Еще жестче впереди будет, жесточей, тут и она в помощь. Ею тоже расплачиваться будем, платим уже… Ладно, к делу. Что-то еще принесли?

- Да-да… вы правы, - неожиданно согласился тот, присел. - Все надо собирать, не до… Все поскребышки. А вы уверуете, я знаю. Не пустотелый… Да вот, как Леонид Владленович велел, - он старую, потрепанную по краям пластиковую папку, на диванчик было брошенную, стесненно подал, довольно толстую. - Плоды страстей, так сказать… ну, что сгодится, воля ваша. Я и не хотел, но Леонид Владленыч… О, это личность. Вы и не знаете даже, может, какой это человек.

Не знаю, подумал Базанов, и переспросил, машинально почти:

- А вы - знаете? Давно?

- Смею думать, что да, - несколько чопорно сказал Сечовик, даже спину выпрямил. - В рамках старого знакомства, конечно… С заглядом думает и делает.

- Без сомнения, - счел нужным подтвердить и Базанов, в неискренности тут нужды не было. - Человек глубокий, да. - В редакцию надо брать Сечовика, это вчерне он уже решил; и отложил папку. - Хорошо, мы это посмотрим. Так что с церковью, с чего начнем?

- А уже и начато, Иван Егорович: благословенье владыки получено, община православная мною собрана, считай, остается регистрация. И не изволите ль войти в нее?

- В общину? - удивился и, пожалуй, растерялся Базанов. - Но я же, сами знаете, невер…

- Это ничего, ничего…

- А что, нужно? Для пользы делу?..

- А для всяческой пользы, - впервые, кажется, улыбнулся, степлил морщины свои Сечовик, глядя ласково, и у него даже сердце стукнуло неровно: до чего похож в улыбке на брата, на Василия… Бывают же лица, похожие лишь в движенье каком-то одном, в выражении, как этой вот прищуркой бесхитростной, беспомощной даже, какая у снявших очки близоруких людей появляется, а вдобавок и щербинкой - почти той, памятной… - И для весу, конечно, тоже. Пожалуйте паспорт.

- Что? - не сразу понял, очнулся Базанов. - Какой паспорт?

- Ваш. А вот здесь, в формуляре, данные напишите свои и подпись. Для регистрации паспорта нужны, завтра иду.

- Тогда уж и Гашникова включите, попросите. Давайте-ка я звякну ему, сведу вас. Прямо сейчас и зайдете к нему в контору, тут недалеко. Незаменимый совершенно человек, универсал. В Малаховом церковь деревянную поставил, сам и прорабствовал, и углы рубил… и обрамленье иконостаса, да, тоже вырезал сам. На все руки, одним словом, что топором, что рейсфедером…

- Да? Ну, такой-то позарез нужен - спасибо, звоните. Так, говорите, топором… - Сечовик крутнул шеей, будто ему ворот тесен был, усмехнулся. - Да вот - анекдот не анекдот один есть… хотите? Я вообще-то не любитель, не мастак их рассказывать, а… Значит, прижало как-то Ивана с деньгами - уж извиняйте, без Ивана не обойтись… Позарез нужны, а к кому? Приходит к Мойше: так и так, мол, десятку в долг. Или сотню там. Тот ему условия: во-первых, залог, а во-вторых - если через месяц долг не вернет, то еще сотню отдать, в виде процента. Ну, тому деваться некуда, согласился, спрашивает: а чего в залог-то? А что у тебя есть? - это Мойша ему. Да ничего нету, мол, топор один, каким зарабатываю. Беда с вами, говорит Мойша, одно разоренье вас жалеть; ну, неси хоть топор. Принес Иван топор, отдал, а тот ему сотню отмусолил…

- Неправда, - буркнул Базанов. - Пачку не покажет. Загодя отложит - сотню ли, мильен.

- А верно… В общем, дает деньги, а потом и говорит. Слушай, говорит, Иван, я ж знаю, за месяц долг ты мне все равно не отдашь… так ведь? Так, отвечает Иван, где ж их скоро взять, деньги такие? Их еще заработать надо. Ну, давай тогда, Мойша говорит, так сделаем: ты мне эту сотню, как процент, прямо сейчас и отдашь… все равно ж отдавать. Так уж и быть, выручу тебя, соседи мы как-никак. А долг, само собой, вернешь, когда деньги появятся - лады? - Рассказывая, он еле сдерживал улыбку, бесцветные губы его подрагивали, непроизвольно расползались, ту щербинку выказывая и что-то прикровенное, из его давнего, должно быть, ребяче­ского еще. - По рукам? Ну, отдал назад сотню Иван, идет к себе и думает: ни хрена себе - ни денег, ни топора, да еще и должен остался…

И сам же, первый дребезжащим смешком залился, откинувшись на спинку стула и по коленям руками хлопнув… Да, первого поколения, нашего, тут не обманешься, даже и возраст здесь ни при чем. И вот учены вроде, достаточно системные знания получили, и сметливы, и не без характера, энергетики немало тоже… чего не хватает? Даже и в малость чудаковатом этом, но неуемном и упорном, едва ль не фанатичном человеке с его идеалами былыми, наполовину в желчь уже перекипевшими, и иллюзиями новыми, нынешними - не говоря уж о массе рядовой образованческой, загнавшей себя в обыванье беспросветно-актуальное, сегодняшнее только, за которым будущего просто не будет… Трезвости предельной к себе и миру? Да, взрослости. Простой, казалось бы, зрелости не хватает нам, то есть способности видеть все таким, как оно есть на деле, всего-то… Отроческая какая-то аберрация зрения - отрока хоть искреннего, но явно ведь неуравновешенного, в разуме не устоявшегося, в собст­венной воле и собранности, до глупости порой доверчивого к чужой лжи, к чуждому… не так? Так ли, не так - перетакивать не будем, как отец говаривал. Видно, и в самом деле молоды мы как народ, и ничего-то с этим не поделаешь даже и в лучших наших, глубочайших вроде умах; как не вспомнить ну хоть Федора Михайловича речь на открытии памятника гению другому, который «наше все», - и удручающе наивный тот, мало сказать - преждевременный «детский крик на лужайке», эйфорию подростковую ту, какую сам здраво-ироничный в серьезных вещах Пушкин уж точно не одобрил бы. Ну, «блажен, кто смолоду был молод…» И ведь как-то не состарили беды превеликие, и мало в чем здравости прибавили тоже, скорей уж наоборот, лишь проредили теперь беспощадно и покривили, распустили, расслабили… Из подростковости не выберемся никак, по кругу замкнутому тащимся, это и есть смута.

- Главное, без топора, - сказал Базанов, не сразу и неохотно усмехнувшись, - с производством разваленным. Чем не схема займов нынешних… Голову обить этому Ивану.

- Нет, но Мойша-то!.. - Уже и отсмеялся он, а глаза, слезкой невольной подернутые, счастливы еще были, он вытирал их, головой крутил. - Это ж додуматься! Ах, паразиты - ну головастые до чего!..

15

Отчего-то не переносила жена весну и объяснить вразумительно этого не могла или не имела желанья: не знаю… грязь эта, дрянь всякая, вонь… сам же говоришь: вся демократия вытаяла… Терпеть не могу. И на возраженье, что это старая уже, прошлогодняя грязь, природной уборке подлежащая и очищенью, недолог век ее, - раздражалась: грязь есть грязь - всякая; да и вообще малоприятна, дискомфорт какой-то… В конце концов, и Пушкину она не нравилась - читал, надеюсь? Ну, не запрещать же тебе надеяться, это ж и… жестоко было бы, усмехнулся он - над тем еще усмехнулся, что взялись отчего-то в последнее время подозревать, пытаться уличать его в нечтении… И что - чтение? Пожалуй, много чего можно вычитать из книг у жизни; но это уж потом, после, когда за вереницей буковок различаться стали помалу их смыслы высокие и таинства никому не заказанные, души претворенные чьи-то, донельзя живые, до невероятия. А попервоначалу-то просто жизнь была сама, метельная белая темень за окошком, нетерпеливо-беспомощное ожиданье ее, весны, и отца-матери с невылазной колхозной работы, братца из школы… да, подпевавшая в печной трубе твоей тоске метель, по избам запиравшая малых и старых, без батожка двери подпиравшая. Не городской же девочке, в самом деле, это понять. И уже после досталось зимних незатейливых радостей, потаенно переливающихся, мерцающих искрами снегов под полной, в высоте зависшей луной, скольжения стремительного на «снегурках» по лунно отливающему молодому ледку прудовому, по ерикам и старице извилистой средь замерших черных, луне внимающих дерев - или катанья другого, масленичного санного на расхожей лошаденке, под рыкающую на оттепельных ухабах гармонь и визги подружек простодушных… ну, это и вовсе уж небылым кажется, архаикой, никому не нужной и едва ли не презренной теперь, - но было же.

В архаику, в изжитое сваливается скоро и скопом, без разбору все, толком, кажется, и не пережитое еще, не осмысленное как надо, жалей о том не жалей. Вместе с нашими надеждами и намереньями, вроде не совсем еще просроченными, - нет, не совсем, но прямо на глазах убывали эти сроки, утекали как спадающие уже полые в реке воды, подмывавшие сооруженную некогда на яру крепость, а ныне степной разбродный, через пень-колоду застроенный город.

На скамье сидел, пригретой неверным, ныряющим среди глубоких облаков солнцем, на ветреной набережной. Дочка в коляске спала, соску подергивая иногда, посасывая, белесонькая неизвестно в кого, в его желанье, быть может, он хотел, чтоб русой она была, хотя русых-то средь родовы базановской век не водилось; теща же уверяла, что внучка потемнеет непременно, как это, дескать, и с дочкой ее случилось… а жаль, как всякое наше задушевное жалко, пусть даже незначащее, малосмысленное и, обыкновенно, несбыточное. Мы и сами-то - если сбываемся, то насколько?

Поначалу хотел в парке, как всегда, прогулять дочку, по аллее той, выходившей на реку тоже; но свернул на бульвар, отвлечься как-то надо было, хотя бы и средь публики гуляющей, какую никогда не любил, а теперь особенно, - не меньше чем урок истории прогуливает беззаботно, да, бездумно, за какой полной меркой отвечать придется, за невыученный. И вроде знаем это, прогуливали уже - с благодушием, от равнодушья почти неотличимым, а потому, может, и знанье это нам тоже не впрок. Ничего не впрок, как первый раз живем.

Отвлечься, что-то вроде скандала попыталась устроить женка, от коего и ушел в переносном смысле, в прямом тоже, коляску с дочкой забрав и Шопенгауэра томик прихвативши, под настроение. Нет, не помощницей нам чужая житейская мудрость, если своей нет. Попробуй вместить, втиснуть в рациокомплексы засидевшейся дома молодой, к публичности привыкшей бабенки, какой поднадоела уже игра в примерную мамашу, привязью неотменимой обернувшись на годы молодые и годы вперед, а их-то у женщины, они хорошо знают, совсем немного… отсюда раздраженье, то и дело с откровенной злобой вперехлест? И отсюда тоже. Нашла же вот, что ему сейчас вменить: с дочкой, дескать, гулять не желаешь, все я да я везде, весь дом на мне, какой месяц никуда не выйти, ну и прочее. Отвечать, положим, было чем, он и отвечал с доступной ему кротостью и согласно с афоризмами, Шопенгауэром преподанными, но все это было, как уже не раз, бесполезной тратой слов и нервов, ее претензии ни на какие ответы и не были рассчитаны, попросту не нуждались в них. Там все на себя замкнуто было, закорочено как в цепи электрической, искрило и паленым тянуло, причин и поводов себе не искало тоже, любой пустяк сходил за повод, и главная его забота семейная теперь сводилась к тому, кажется, чтобы гасить, чтоб не загорелось открытым огнем чадным, - и уж не зря ли, впору спросить? Еще после первых, давних уже, вспышек ожесточенья этого ее, нелепых и для него крайне болезненных поначалу, надо бы понять, что какими-никакими уступками своими, больше по недосугу, он лишь раззадоривал, разжигал все раздраженья ее, едва ль не провоцировал, сам сглупа надеясь на какой-никакой практический хотя бы рассудок женщины, матери ведь уже… Пронадеялся. Выходит, сам виноват, сам недосмотрел за доверенным тебе обстоятельствами, да чего уж там - судьбой самой порученным существом. И не одним, машинально качнул он коляской, а куда более дорогим, раз уж на то пошло, кого подставлять под неразумье двоих уж никак нельзя. Если так, дорого дастся тогда ему чертова эта газета.

Порученец… Даже и теща, тоже было подпавшая под недолгие их семейные иллюзии послеродовые, опять не на шутку сконфужена была всем этим и свой конфуз теперь не только не скрывала, а, наоборот, примирительно давала ему понять о том, из чего в который раз ясно стало, что для нее-то дочкина принципиального пошиба вздорность не в новость, а чуть ли не в изначальный и навсегда утвердившийся обычай, стоило только посмотреть, с каким облегчением, с невольной и вполне извинительной спешкой покидала она всякий раз их раздерганное, неряшливым опять ставшее гнездо.

И хотя своенравия того же, гонора нынешним девкам сельским тоже не занимать, но до городских-то им еще далековато. И Поселянин прав, пожалуй, тут цивилизационное почти различие, поскольку, мол, мегаполисы наши давно по западным меркам-шаблонам живут - по многим, во всяком случае, и переворот хромого, меченого да беспалого неизбежен был, разлом и по этой трещине пошел, не мог не пойти. Даже стишок откуда-то присовокупил: «А меня все терзают грани между городом и селом…»

И семейку его базановскую скородумную терзают - так, что пух и перья летят от пошлых голубков, на свадебную «Волгу» кем-то присобаченных. Ставших, кстати, причиной разногласья первого: жених потребовал было снять, хватит и колец, но еще фиолетово не припечатанная к нему законом супружница до слез уперлась - и, по всему теперь судя, вовсе не голубки эти ей нужны были тогда, а свое первое, не менее чем символическое настояние… да и первое ли, припомни? Но какое там помнить - сиюминутным вниманием не удосужится отметить наш брат, больше вовне обращенный, мелочи подобные внутренние, мелочные эти хитрости матримониальные и семейные, разве что задним числом, спо­хватясь… Вот минуту всего назад парочка мимо прошла - студенческая, скорее всего, три института рядом, с провинциальным наивом поспешно переименованных в университеты и, ни много ни мало, академии, хотя без того скромные их бюджеты, инфляцией раздербаненные, в два-три раза обесценились, это уж не меньше, до профтехучилищ. Он ей о чем-то рассказывает, увлекшись, жестикулирует залихватски, хвост распустил; а она совсем что-то иное слышит и слушает, на него взглядывая и кивая невпопад, хочет услышать и увидеть в нем, примеряясь к нему или его примеряя к себе, ей слова его - попусту, в пустое в ней говорят, тратятся, пустотой ненасытной женской поглощаются бесследно, бесполезно, хоть ты самую что ни есть великую истину ей говори… самца выбирает на жизнь, выглядывает? Высматривай, девочка, подумал он - с понятной сейчас себе самому неприязнью, отвращением даже; и осадил себя малость, остудил. Не нарвись, девочка, удачи тебе.

Самое же, может, диковатое в том состояло, он видел, что рождение, появленье дочки никак не сблизило их, напротив - еще дальше, кажется, развело, в некую самодостаточность замкнуло мамашку с дитем и бабкой-помощницей вдовесок, хлопотами огородив, в какие не успевал он и не мог по занятости вникать. И оставался, как это водится, не больше чем добытчиком каких-никаких, но все-таки достаточных благ, за которые ему больше выговаривали, пожалуй, чем просто замалчивали их, о самой же малой благодарности и речь не шла. Он, впрочем, и сам бы принял ее за излишнее, желая лишь не посторонним быть. Но и в этом ему каким-то образом отказывалось, считай. По глупости непроходимой, да, но ведь и по ревности некой, какую в женщине совсем уж не рассудить; еще и подчеркивала, вольно или порой невольно, комплексы его и свои раздражая, расчесывая: «Тебе, конечно, все равно, а вот девочке нашей надо бы…» И следовал нестеснительный перечень, из коего по меньшей мере половина дочке Тане ну вовсе не нужна была, вроде стирмашины полного цикла, это еще куда ни шло, или, того более, дубленки роскошной, облюбованной женою в каком-то шопе: «ведь же с коляской выйти не в чем, девочку прогулять… как тетка какая в этой шубе!..» - хотя и трех лет не прошло, может, как покупали шубку, семейный напрягли бюджет, деньжат в кассе взаимопомощи призаняв, последние дни доживали те кассы.

Он раз-другой попытался было оспорить все нелепости эти: «Что еще за чушь - все равно?! Не заговаривайся!..» - но его, кажется, даже и не поняли… о чем это он? Дома ночует только, да и то если не в командировке, а туда же… Важнее того, что происходило здесь и сейчас, в квартирешке двухкомнатной, на кухне и в ванной с завалами стиранного и грязного белья вперемешку, для них не то чтобы вовсе не существовало, но имело лишь прилагательный к бытовухе этой и весьма относительный смысл. Можно было представить, что так вот, на кухонное замкнувшись, жило испокон и живет едва ль не все человечество пресловутое, за исключеньем, может, какой-нибудь сотой, тысячной даже доли его, и с оговоркой «минут роковых», бедою или бунтом вытряхивающих из нор и закутков своих разворошенные муравьиные массы на улицы и стогны, на кровавые распри смуты очередной… веселенькая у людей всеобщая история, нечего сказать, но и семейная мало чем лучше порой, милосердной не всегда назовешь. Хотя что средь всех этих жестокостей непомерных считать милосердием? Тоже вопрос. Закурить дадут у стенки расстрельной - и то за немалую сочтешь милость.

А самодостаточности, в своем роде цельности этой можно было бы и позавидовать, пожалуй; и опровергать, оспаривать ее, тем более обиде мальчишеской волю давать тут в равной степени и бесполезно, и разрушительно, вредно даже было - для себя и для них… ну, что ты, в самом деле, можешь предложить им взамен этой цельности, а потому и внутреннего их, несмотря на спорадические истерики по поводу всяких твоих несовершенств, покоя? Рефлексии свои, безысходные разборки твои с самим собою и миром враждебным, совсем уж чужие им и чуждые, мешаю­щие просто жить? Мешающие, и ты-то это знаешь куда как лучше них. Быть довольным собою - это ведь если не счастье, то покой, далеко не всякому и не всегда дается.

Попробовал улыбнуться этой обиде своей, закурил; и не дастся, не надейся. Но слишком всерьез жить, без этой защитной, в сущности, реакции на все и всяческие умаления тебя и уничиженья, попросту опасно - или не уразумел? Да и не в разуме одном было тут, похоже, дело. «Святое недовольство собой» - дорожка еще та, изрядно утоптанная некогда до монастырей-киновий своих монахами, а следом и восприемницей их невольной, интеллигенцией расхристанной, на распутьях раскорячившейся, продолженная… вплоть до самых до ворот скорбного дома иногда, шутки с этим из рук вон плохи бывают. В душевной болезни человека, в идеалах сиречь дело, будто чертом подсунутых и к этой хмурой реальности никакого, сдается порой, отношения не имеющих, кроме разве что словесного, воображаемого во тщете.

Раскладывая это все теперь, отстраненно глядеть пытаясь на все свое, на себя, он опять к тому же вернулся, с чего начал: один остался… Нет, уже не один, но ситуации самой это не меняло пока, не могло изменить, на такое и надеяться по-настоящему вряд ли возможно было когда-нибудь. Все равно - не один, с какой-никакой, еще и себя-то не сознающей, а кровинкою своей; а если уж из дому, из убежища едва ль не единст­венного своего, избушку не поминая запольскую, холодом пошлости выперло - ледяной же, не внимающей ничему, - то хоть на улице грейся. Что и делал он теперь, без нужды покачивая иногда коляску, поглядывая на взявшуюся призрачной зеленцою всех оттенков, загустевшую заречную рощу, на торопливые мутные, со встречным ветром до бурых барашков спорящие воды.

Не один, и это при всей условности своей все-таки не одиночеством было. И мать, конечно, пусть и не могла уже давно ничем помочь. Но вот откуда эта боязнь одиночества? Куда же свободней одинокому, казалось бы, а значит и определенней, что ни говори, легче…

Проснулась, соску вытолкнув, дочка, сладко так и смешно, ротиком набок, зевнула - ну, здравствуй! Где была, маленькая, видела что? Уж наверное не виденья вертепа этого, какого то в пароксизмах ненависти корчит, то любви, без разницы особой, одинаково без смысла уловимого. Заманивающий, страстной, много он чего наобещает, но в конце-то всех концов предаст непременно, обманет во всем, к нулю сведет зияющему… Сведет, чуть ли не все обнулит, и в этом выводе непреложном, простом до безнадеги, до томления нехорошего в груди, весь опыт его отцовский, считай, весь сухой остаток надежд его - да, в том самом «чуть», малом и слабеньком таком, в силу лишь заложенного в нас инстинкта, может, имеющего быть и каким-то чудом помещающегося внутри этого полого, как бездна, нуля… Чуточка этого и в коляске вот лежит, голые десенки показывает, опять зевая, будто бы неузнающе глядит на отца, а потом перекатывает безмысленные спросонок глазенки на вершину дерева, ветром пошумливающего, безлистного еще, на извечно гонимые без вины облака над ним.

Вытер платочком слюнку ей, наклонившись, на мгновенье какое-то теплый, родным успевший стать запах створоженного молока уловил, душной чистоты тельца и пеленок; и полумысль глухая, полувопрос к себе уже запоздалы, а потому и не кощунственны показались было ему: знать бы, что так бояться станет за нее, за чуточку, то и согласился бы год назад с женой? С абортарием, если уж договаривать? Там-то, в снах о небылом, откуда только что вернулась дочка, уж не в пример лучше…

И додумал: тогда бы точно свободным уже пребывал - с ненужной себе свободой, девкой безмозглой, какая сама не знает, кому отдаться. И с виною незнаемой, ни в каких вариантах не просчитываемой, в сожаленьях невнятных запрятанной, но виною оттого не перестающей быть. И оставалось конечно же кощунством решать, где ей лучше, дочке, или хуже, где - быть… Виртуальное - владенье дьявола, здесь Поселянин хотя отчасти, но прав. Но и реал-то, риторический вопрос, чей? Как ты ни назови зло, оно остается злом и здесь, и там. Да и почему - вопрос просте­ца - человеку вообще даны право и возможность решать такое? Всяче­ски недоразвитого - в судьи, зачем? Многое бы и не без пользы отнять у него…

Тень упала на него, на коляску, и он поднял голову. Над ними остановился, улыбаясь тонко, Слава Народецкий - высокий, в модном до пят кожаном плаще расстегнутом, все на нем безукоризненно было, как всег­да, и дорого.

- О-о, диво какое!.. - сказал мягко Слава, адресуясь к ребенку, и в ласковость, в искренность его вполне можно было поверить. - Завидую, честно вам говорю… День добрый! Не помешаю?

- Да отчего ж… - подвинулся на скамейке Базанов, пожал его белую, холодную руку. - Садитесь. А что же сами?

- Не решимся никак вот с женой… - Он с сомненьем покосился на облупленную донельзя и свежепомазанную кое-как ядовитой зеленой краской скамейку, подумал и присел осторожно. - Одно дело - время такое… И потом, столько дел актуально важных, в самом становлении сейчас - у современных женщин не меньше, кстати, чем у мужчин. Согласитесь, это существенно.

- Да, рожать сейчас, в вялотекущей фазе гражданской… Если уж с таких безобразий начали, то чем тогда кончат? Гекатомбами?

- Нет, я читаю ваше, но… Неужто вы так пессимистично настроены?

- Так. Ну, жизни это насовсем не отменяет… Вас, я слышал, поздравить можно - с избранием в правленье банка, верно? Тогда - поздравляю!

- Да, некоторым образом в обязанность вменили, - с достоинством наклонил голову Слава. Сейчас положено ему было уже имя с отчеством, так приосанился он за эту зиму, юридическую службу при новом этом заведении возглавив неожиданно… не настолько силен Воротынцев, если с таким, по слухам, немалым ему сопротивлением провел креатуру свою в правленье? Или, наоборот, как раз потому именно, что силен? Впрочем, с тех пор, как они юридически оформляли газету, видеться с Народецким пришлось несколько всего раз, да и то мельком, не поговоримши. - Благодарю. И представьте, когда мы регистрировались, в заявках у комиссии уже был «Русич»… Но опоздали те, пришлось им срочно переименовываться, и я им не завидую, признаться. Однако ж первым у нас русским банком быть не только почетно, но и, к сожаленью немалому, трудно быть, самое имя обязывает… - Озабоченно сказал это, брови сдвинув, но  и с гордостью - искренней, опять показалось Базанову.- Не все даже и отчет себе отдают, насколько это важное сейчас, необходимейшее де­ло. И каких долгосрочных целей предстоит достигнуть - когда и препятст­вий предостаточно, и… недоброжелателей, скажем так.

- Ну так давайте расскажите газете, а газета - всем. Хочу это, кстати, Леониду Владленовичу предложить, при первой же встрече. А лучше позвоню, прямо завтра.

- Рано. Пока рано. И весьма занят он, насколько я знаю. Я тоже вот на полчаса вышел - от бумаг проветриться, подышать. И - вы с дочуркой прелестной!.. Но мы это, само собой, сразу имели, имеем в виду. И решим, кто из членов правления и когда выйдет на вас, на разговор. Вы их, надо думать, поздравили уже?..

- А кого? Я и персоналий-то не знаю толком - так, некоторых…

- Как, а того же Владимира Георгиевича?

- Да?! Но он-то ни полслова нам об избрании…

- Совсем ничего? Ах, Владимир Георгиевич… - Загадочная, тонкая опять усмешка появилась на губах Народецкого. - Ах, адвокатский барон!.. И что за пристрастье к секретам полишинеля, однако, не понять… все-то у него тайны, все-то он роет-кроет. Список-то отнюдь не конфиденциален. Как, впрочем, не формальны и права члена правления, весьма немалые… Ну, отнесем это за счет природной, родовой… э-э… конспиромании Владимира Георгиевича - ментальность, что с ней поделаешь. Архетип. И как вы сошлись-сработались?

- Да он, собственно, и не работает в газете, вы же знаете. Колонку ведет, рубрику - вполне зубастую, нас устраивает. И как советник, дельный порой.

- Ну а теперь он в ранге не ниже посланника, - пошутил не без важности Народецкий, - так что хочешь не хочешь, а придется с ним обращаться согласно статуса и политеса, сугубо осторожно… да, осторожней. Впрочем, посланник - это еще не наместник. Вы меня поняли, надеюсь.

- Да мы всегда это знали. Но, как я понимаю, наше финансирование, тем более с учетом инфляции дурной…

- Пусть это вас нимало не беспокоит, Иван Егорович. Какая вам разница, с какого счета получать на свой? Дело не в деньгах, дело даже не в их количестве, инфляцию мы, как видите, учитываем… что - количест­во, тем более в деревянных. Нет, на политику все замкнуто сейчас, на идеи; а нам надо, чтобы это русская была идея. Без коммунизмов и всяких либерализмов, накушались этих измов…

Важничал Народецкий, подавала недавний, и не мешало сбить бы малость гонор ему, но говорил-то, конечно, от имени и по поручению, несмотря на случайность встречи этой, выдерживал заданную генеральную линию… знаем давно, нагляделись. Но и заморочки юридические, по снисходительному отзыву Мизгиря, развязывать умел уже, не отымешь.

- И как вы тогда расцениваете - в этом смысле - газету? Нынешнюю, как она сложилась?

- Неплохо, я бы сказал, хотя не сторонник резкостей и некоторых аффектаций, даже эпатажа намеренного… Уровень интеллектуальный более или менее держите, как это ни трудно в политическом, уж прямо скажем, издании. Ну а красный рефлекс… Я понимаю, он неизбежен, хотя бы в силу сравнения с недавним еще, советским прошлым… - Он встал, заботливо отряхнул себе плащ, на часы глянул - статный, из серд­ц­еедов по виду, если бы хотел и мог «сторонником» этого быть. - Я бы одно, может, посоветовал…

- Что, интересно?

Кому неинтересно было, так это дочке: сначала по очереди переводила осмысленные вполне, светлые, как талые ледышки, материнские глаза, всякий раз на говорившего; а потом наскучили они ей, на облаках пыталась задержать, собрать взгляд, на ветках, густо усаженных почками, которые все дергал и качал влажный ветер с реки; и завозилась, нежно закряхтела - то ли «подмокла Фекла», то ль уже проголодалась, давненько они из дому.

- Хотелось бы о местных русских, да, кстати, и татарских предпринимателях и купцах читать побольше - до семнадцатого, разумеется. И особо - о финансистах наших: дело это, вы должны понимать, тонкое, проще простого спекуляцией всякого рода, ростовщичеством увлечься, от домостроительных нужд уйти, нежели о насущном печься, об экономике реальной, производящей… вы поняли мою мысль?

Да уж куда нам понять - тем более что и мысль эта не твоя, скорее всего, ты бы и на процентный жирок с банковских продаж и займов не отказался жить, мальчик… Но мгновенное это раздражение как-то все же соседилось в нем, уживалось еще с начальным расположеньем к этому покладистому в общем-то спецу… пусть попузырится, лишь бы на дело работал. Да и рубрика новая, кстати, не помешает - нет, как раз поможет, прикрытием послужит более широкому политическому маневру газеты, от самих попечителей прикроет тоже… так? Так.

- Спасибо, я оценил, - сказал он - самую, может, малость небрежно сказал, заигрывался все-таки мальчик; и тоже встал. - Материалы, све­денья всякие найдем, я думаю, а вот с теоретической, идейной частью… Современный - сравнительный - комментарий тут ведь куда важней, полагаю, чем прошлое само по себе, чем события, лица там, факты, не так ли? - Черные красивые брови нахмуривший, думающий, Народецкий в знак согласия наклонил голову. - Не взялись бы вы эти комментарии сделать - попозже, когда соберем, представим вам сами материалы? Толково может получиться.

- Пожалуй, - согласился тот, подал руку. - Но я подумаю. Рад был увидеть, пообщаться.

- Я тоже. Заходите к нам, Слава. У нас и кофеек хороший найдется всегда, угостим.

Это он уж совсем по-свойски сказал, как бывало раньше: перебьется именем без отчества пока, нам и одного шефа достаточно. И увидел, как опять было нахмуриться хотел, но передумал и вежливо улыбнулся Народецкий, мимо глядя:

- Благодарю, возможно, и зайду…

Предупреждать они взялись - о чем? Могли бы, в конце концов, и прямо сказать, зная уже его склонность к прямой постановке всех и всяческих вопросов и, по всему если судить, доверяя ему. Нет уж, решайте свои нестыковки и трения сами. И какие, казалось, могут быть проблемы у несомненного хозяина большого и теперь вполне налаженного дела с бродячим юристом, как однажды аттестовал иронически себя Мизгирь, - теперь, выходит, с бароном вроде цыганского? Нет, не для бродяжек правление банка, поддержку откуда-то имеет, от членов-соучредителей самих, скорее всего, или сверху откуда-то, и скромность его тут и смиренье паче гордости, надо все это иметь в виду. Впрочем, чего-чего, а гордыни своей незаурядной Владимир Георгиевич Мизгирь и не скрывал никогда, даже настаивал на ней при надобности - и, видно, она того стоила.

16

Возвращались домой они, и укачало дочку, придремнула опять, но теперь уже неспокойно спала, будто видения иного какого местообитания проходили перед ней, пробегали тенью еле уловимой по личику ее, только трогая, но не нарушая тем безмятежности его…

А по дворам, в затишках пригретых, начали зацветать уже, выбрасывать искрасна зеленые метелочки клены, сумасбродный ветер принимался порою ошалело гонять мусор по дорожкам, шелуху тополевых почек, шевеля и растаскивая помалу так и не вывезенные, по обыкновенью, со времен субботника кучи, ребятня орала, и скрипели, свиристели неустанно и на все лады, перекликались с воробьиным чиликаньем единственные во всей округе качели… что ее объяснять, весну.

Открыла заспанная жена, и он, с рук на руки Танюшку сдав, сразу к столу письменному прошел, не отвлекаясь уже ничем. Статья, самому себе заказанная, позарез нужная, зависла - начать да кончить, несколько материалов для читки-правки, верстку номера очередного тоже набросать бы не мешало, - все в пределах нормы на выходной день, к чему привыкнуть успел, никак что-то не обходилось без воскресной работы. В будни сплошные, в недосуг канули былые приятельства и гостеванья - без сожаления особого, впрочем, всему время свое и место, а того и другого на послабки эти уже не выкраивалось.

За собой не сразу, но заметил уже, не мог не осознать, что замкнутей в последние года два-три стал, суше и желчней, пожалуй, куда нервнее внутри. И когда декабрем прошлым белокаменную наскоро навестил, связи наладить на совете журналистов-патриотов - с избытком поразвелось пустопорожних этих форумов с конгрессами самого разбродного толка, в бессильи пытаясь заболтать-зачурать, резолюциями своими гневными запугать не внимающую им нимало реальность или, наоборот, откреститься от нее, - то и Константин Черных, приятель старый московский, живо определился, в какие-то полчаса разглядел: «А потяжелел ты, друже… где замашки у нашей Машки?! Где кураж, формулировочки отточенные, как шпага, блеск в глазах где, от какого девки в отделе чумели? Вано, покоритель Кавказа, избранник белых танцев, покровитель и утешитель всех обиженных мужьями и любовниками - где?! Нэ вижу!» «Сублимация, Коста… так это фрейдисты называют? Или ошибаюсь? - отвечал он кавказски-пылкой шутейной риторике Черных. - Клятая сублимация энергий в злую двенадцатиполоску - злую и к создателю тоже, поверь. Такая вот отдача при выстреле. Траты, Коста». Давненько не виделись, но газету Косте посылал, держал в курсе дела, перезванивались, и не ему бы спрашивать.

Успели посидеть-выпить, потолковать, знакомство свое стародавнее из совсем другого, ирреального по беззаботности времени вспомнили, странно и представить теперь - курортное, в местах оранжерейно теплых и душных, где только бы и жить, садами сплошными все предгорья засадив и дремоту созревающих в прохладных подвалах вин сторожа, - а там угрюмая человеческая усобица разгулялась ныне от края, считай, и до края, по-кавказски вздорная и кровавая, и дети курортников вчерашних головы клали, усмирить безумных абреков пытаясь в который раз, кровью своей погасить чужую вражду…

Дверь он закрыл, но все равно слышно стало, как начала кормить, кажется, и разговаривала в спальне жена: «…бедная девочка моя… проголодалась наша деточка, а ее никто, кроме мамочки… А ее увезли и целый час лишний таскали там где-то, морили. Никакой жалости… ведь сказала же: недолго!.. Не-ет, надо и ребенка чтоб!..» - старалась, чтобы услышано было, и не в первый конечно же раз. И словцо-то выкопала, в чужой лексикон не поленилась залезть - «морили»…

Какая-то простейшая, но и совершенно непонятная ему глупость во всем этом была, непостижимая, не проницаемая ни для каких догадок, попыток объяснения или даже оправданья, - глупость на ровном, на голом месте, сама себе причиной служащая, самодовлеющая. И любая психоаналитика с места сей воз не стронет, сдохнет в оглоблях.

Конечно, обыкновеннейшая бытовая неприязнь, бездумная чаще всего, какая накатывает иной раз то на одного, то на другого соузника, на то они и брачные узы, - которой он, казалось, противился все эти годы совсем не безуспешно, научась угадывать в себе уже первые позывы, приступы ее и в меру сил укрощая, с нею же и сейчас пытается справиться… слушает, да, хмыкает и катает желваками. Плохо справляется, но, по крайней мере, держит в себе. Супружница же, по всему, о том и думать не думала, по-девчоночьи отдаваясь первому попавшемуся раздраженью своему, и в этом, пожалуй, по-своему искренней была, не откажешь, - той самой простотой, какая хуже воровства. Разъяснял ей на пальцах поначалу всю пагубу семейную эту, наивный, пример благой даже подавал; а не понимала или не хотела понимать, хоть как-то себя сдерживать - какая, в сущности, разница?

Но еще, может, тягостней было, когда она, закатив ему очередную какую-нибудь сцену нелепую вечернюю, через час-другой как ни в чем не бывало горячо лезла к нему в постели, требуя… чего вообще можно требовать, ждать после такого? Вот к этому-то, к своему тяжелому всякий раз изумлению, никак нельзя, невозможно было привыкнуть - это что, полная потеря логики поведенческой, беспринципность отъявленная, как ни дурацки это звучит в приложении к делам постельным? Разнуздалась, вот это верней будет, распустилась, считая, видно, что все ей позволительно, и виноват в том муж. Ему бы ударить по ищущим, по жадным этим рукам, чтобы вняла, раз и навсегда уяснила это своим растрепанным перманентом; а он отодвигается только, резко поворачивается спиною к ней - зная, что лучше бы ударил, все равно хуже не будет. Обиженная и этим донельзя, дня на два в молчанку с недобрым азартом заигрывалась жена - тоже развлеченье в своем роде. И средь всех последствий этого одно-то уж точно за добро могло сойти: меньше вздора, чуши всякой слышать приходилось.

И ладно бы еще от ума их зависеть, бывает и такое, бывают же умницы, в горячке и горечи думалось ему еще в их первый год, - но чтоб от неразумья бабьего, от хлопот куриных и затей?! Вся жизнь тогда ею станет, глупостью невылазной, все слопает свинья бытовухи. Ведь и сейчас даже, пытаясь хоть как-то размыслить семейное свое, именно в силу убожества этого неразрешимое, он ловит себя на том, что и сам уже на примитив какой-то кухонный сбивается, на полумыслях зацикливается, получувствах, что - вязнет, тупеет…

Заразна глупость, пандемией мутной накрыла одну шестую, и ни профилактики на нее никакой, ни вакцины, а если леченье, то лишь одним проверенным эскулапами и куда как широко практикуемым способом - кровопусканьем обильным, отрезвляет на время. Но и только; неизлечима, похоже, да и диагностика сама на обе ноги хромает и не глупей ли самой клиентуры?

Вернул из-под стопки вычитанный поутру еще памфлет Яремника, листнул: нет, умница и лучшее, пожалуй, из приобретений газеты этот Ермолин - зол, да, но и тонок, в лоб на бастионы не лезет, а нюху на слово попросту позавидовать. Прошлый фельетон его на Жириновского соборяне размножили как могли, в людных местах расклеили, до сих пор еще висит кое-где, хороший клей, - но сорвать зимний наезд «фюрера из Шепетовки» на город, конечно, не смогли. Орал и хрипел, как водится, хамил всему и всем, кому без особой опаски хамить можно; и хоть слушали с ухмылками самыми откровенными, собравшись на представление не в малом совсем числе, а ведь голоснут же за шута горохового, за глупость свою торжествующую. За лестное для себя приобщенье к чужому хамству вдобавок, больше-то отвечать нечем - ни властям, с которыми в хамстве не потягаешься, не переплюнешь, ни жизни, разумного дела требующей, ленивы душой и на диво неразборчивы. И яду вдовесок отмерил Яремник: маргинально-демократическая, иначе местную кодлу этих заметно придурковатых «соколов» и не назовешь.

Всего-то десяток каких-нибудь лет назад и в самом страшном сне не могло бы присниться интеллигенту нашему рыкающее мурло в Георгиевском зале, да и этот ведущий за собой подсчитанные миллионы простаков субъект. Похмельный, второй на веку сон разума русского родил теперь не то что чудовищ - нет, не тянут на чудищ, а какой-то жуткий фарс недотыкомок, мелькающих в угарном дыму пародийных харь, мелких, но вполне козлоногих тварей… На конюшню бы тех интеллигентов, за мурло ратовавших, высечь бы; но, по присловью поселянинскому грубому, в голове если нету - в заднице не займешь…

А потому о другом любимчике своем озаботился Ермолин - «скушай яблочко, мой свет»… И неплохо обкатывался, в обиход газетный вводился его, базановский, термин: люмпен-интеллигенция - вовсе не бичей имею­щий в виду и не торгашей-челночников расплодившихся, из сословия сего благоразумно выбывших. О претендующих шла речь, об узурпаторах этого прибыльного, если раскрутить, бренда «интеллигент» - вплоть до «совести нации», каковая совесть почему-то весьма растяжимой, резиновой всегда оказывалась и с некоторыми явными признаками вырождения.

Реакция на базановский термин, к нескольким известным персоналиям приложенный, была нервней даже, чем он ожидал. «Это не меньше чем опошление великого понятия! - раздраженно и не без доли театральности горячилась, выговаривала ему в курилке перед губернаторской пресс-конференцией шефиня бывшей комсомольской газетки, жадно затягиваясь, кругля губки в фиолетовой помаде вокруг тонкой и длинной, как гвоздь-сотка, ментоловой сигареты, лиловыми же коготками на отлете пепел с нее стряхивала на пол, - свести вместе, через дефис, эти взаимоисключающие слова - это ж и оскорбление, и… нонсенс, да!» - «Сводят и опошляют - люди, типы, которые солью земли себя именуют. Верней, друг друга, взаимоопыленьем. А мы, душа моя, по сущности называем, только и всего. - Знал он ее давно, одно время даже приятельствовали походя, по касательной, и потому не церемонился. - Ты часом не порнушную рубрику свою вспомнила - ну, эти… советы сексолога, с фотодевками голыми?» «Обыкновенное просвещенье половое. А эротика - из сферы эстетического. Венера Тициана, Джорджоне - порнуха, по-твоему? - выпустила она дым через ноздри. - Может, запретите и их тоже? Пора бы уж знать разницу…» - «Ты ее не хуже моего знаешь, и не валяй дурочку, Светик, сделай милость. Текстовки ваши, пусть и в нормативной лексике, и сам контекст - типично порнушные, что уж скромничать. Хоть у кого, хоть у светоча вашего спросили бы, у Сахарова… интересно, впрочем, как он ответил бы? Тоже вопрос. Скажи уж, тираж накручиваешь на сексухе, заголяешься!..»

Года два, пожалуй, лишь мимоходом видел ее, за которые она из верткой когда-то комсомолочки в нечто дамское вконец окуклилась, холеное, с манерами провинциальной опереточной примы; и неприязнь мгновенная взяла, когда в курилке столкнулись, раздразнить захотелось… ну-ка, Светка-просветительница, покажи зубки! Показала: «А экстремалов натравливать, в политику играть - не проституция?!» - «Не-а. Не играю. У меня с ней всерьез и надолго. Надо ж кому-то разбой первичного накопления, весь беспредел этот квалифицировать, люмпенами от интеллигенции нам подаренный. А вот вы его в упор не видите - так, щиплете по мелочи, а все остальное тип-топ, дескать, все как надо. Элементарную брезгливость потеряли, напрочь. По горло в дерьме и дерьма не замечать - это и есть люмпенство, Светочка, отрепья шестидесятничества, гуманизма вашего тряпичного… Это не деградация даже - падение, провальное!..»

Трата слов, сброс эмоционального негатива, ну и, может, уточненья последние - при том что все проговорено уже между ними в недавней и сполна злой заочной дискуссии, в какую, как в собачью свару, ввязались еще две газетенки и «мыльные мальчики» с местного эфира холуйские, вот уж кто не упускал случая вцепиться. Только и союзников что афганцы со своей многотиражкой. Неяскин же промолчал, хотя Базанов надеялся-таки выманить его на свою сторону парой ссылок на бывшую свою газету, привлечь, хотя бы и формально… пронадеялся, долгопамятен батрацкий сын и осторожен вельми, на более-менее серьезный критический выпад редко когда отваживается, пробавляясь чаще «отдельными недостатками» распоясавшейся демократии, каковые, мол, желательно бы исправить к вящей пользе населения и прав человека, - и властную шарашку полулояльность эта, сдается, вполне устраивала.

«Ты хоть отдаешь себе отчет, что люди приличные уже обходят тебя? - Она смотрела на него с пытливостью едва ли не надменной - у кого-то перенятой, не иначе. - И собратья, журналисты, и… общество, да-да, культурное наше? Есть же предел всякому терпенью, есть рамки общения определенные, наконец, и выводить себя за них, знаешь, безрассудно прос­то…» - «Уходишь от ответа, Светик… А приличные - это как, при лице? А нутрянка? Сексухой торговать - крайне неприличное занятие, кстати, во все времена, и называется сутенерством оно. Собратья, рамки… и где это ты общество нашла, культурное тем более? Нет, Светик, голыми девками и проклятым прошлым тоталитарным кровищу этого передела-грабежа не прикроешь». - «Есть рамки, и мы тебя уже предупреждали…» - «”Мы” - это кто же?» - «Мы!..» - и на каблучках повернулась, бутылками располневшие икры показав, к Толику Ауслендеру отошла, хохмившему направо и налево в кучешке этих самых собратьев. Чем-то вроде бойкота грозит, сводня? Так это и неинтересно даже. Трусоваты, зависимы от всех и вся, а если и способны, то разве что на пакость из-за угла, на донос или заказуху от хозяев, какой уж там бойкот открытый. Но отношения со многими попорчены изрядно, с иными насовсем; и когда он спросил на пресс-конференции губернатора без губернии, всего-то и есть лежащая на боку бездотационная область, как могли позволить единственное в стране высшее училище морской авиации закрыть и разграбить на глазах у всех самым бандитским образом, - все посмотрели на Базанова как на сотворившего непростительную и, право же, глупую бестактность, а пресс-секретарь, приятель закадычный Ауслендера, вскричал наперед батьки возмущенно, на фальцет сбился: «К минобороне это… к минобороне, да!..» Губернатор, молодой и покладистый малый, развел, птичкой раскрыл на столе ладони: «Я протестовал, сами понимаете, но…» Рекордный по краткости ответ заработал у речистого главы и назиданье старика журналюги, еще державшегося завотделом у Неяскина: «Да пойми ж ты, голова, - и оглянулся по сторонам, когда выходили из конференц-зала, сиповатый от водки голос свой чуть не до шепота свел, - ну зачем заморской Америке наша морская авиация?!» - «Это вы случайно не в моей газете вычитали?» - «А что, и об этом уже написал?..»

Чайку вышел попить, заодно глянуть, есть ли что к обеду в холодильнике, приглашенья вряд ли дождешься. Танюша в кроватке лежала, теребила плюшевого зайца, почему-то розового; и Иван не стал себя удерживать, подошел, наклонился над ней, за что сосредоточенный, не по-младенчески пристальный взгляд получил, так всерьез она зайцем была занята - и тут же улыбку узнающую, радостную…

- Табачил?.. - жена, искавшая и перекладывавшая что-то в шифоньере, незряче глянула из-за дверцы, поверх головы его. - Несет, как от… Не подходи к ребенку.

- Никогда, что ль? - ухмыльнулся он, а дочке мигнул: как, мол, переживем? Сигарету, кстати, не мешало бы, с прогулки не курил. Пора уже, впрочем, и балконную дверь распечатать, спертость зимнюю выветрить, да и надоело торчать на лестничной площадке, смолить наскоро.

- За дуру считаешь, да?! А что у меня квалификация теряется - тебе наплевать? Поневоле тут станешь дурой, домработницей при вас!..

- Ты ж сказала, что занимаешься, наверстывать стала… сама же Мисючке говорила, при мне.

- Когда?! Когда тут заниматься, если все на мне, если как раба какая!.. Стирай на вас, вари - а стирать нечем, порошок вон кончается… что, мне за ним ходить, маме?! За молоком - и то некому, за хлебом!.. А тебе на семью наплевать, болтаешься там целый день где-то… оппозиционер. - Глаза ее лихорадочно сухи были и злы, как будто даже воспалены злобой этой. - А ты просто бездельник - как все вы там. Ничего не можете, вот и в оппозицию!..

Знала, чем больней всего уязвить, какая жена этого не знает. Готовилась, думала же, чтоб как можно обиднее и наглей была неправда. Не бог весть что, но, как Левин говорит, конкретно в цель.

Не сорваться бы, отстраненно подумал он, на дочку глянул - и правильно сделал: улыбалась ему дочь, глазенками блестела, что-то знающими о нем веселое, хорошее… догадаться бы - что. Поддернул сбившуюся на попке распашонку, кивнул ей и уж тогда посмотрел на жену - тоже глядевшую на него, непримиримо и торжествующе, готовую ко всему. Спросить бы, какую победу торжествует она. И усмехнулся ей, вышел в прихожую… куда теперь? К столу, бумаги забрать с собой. Портфель собрать. Нет, чайку попить прежде, виду не показывать.

Уже в портфель все посовавши, собравшись, услышал, как щелкнул ключ во входной двери: теща пришла, больше некому. Звонком не пользовались, чтобы ненароком дочку не разбудить, размажется - не укачаешь потом. Свободный человек Виктория Викторовна, мать больную отделила, дочь с рук сбыла-столкнула, сама себе хозяйка, посещениями отделываясь: захотела - пришла, захотела - ушла. Куда как моложавая, ухоженная, плащик только что скинувшая и перед зеркалом волосы прибиравшая, она встретила его в прихожей все понявшими сразу глазами, встревожилась и, когда уж обулся он и куртку сдернул с вешалки, неуверенно сказала наконец:

- Что?

- Ее спросите, - кивнул на спальню Иван. - Пусть похвалится.

Пошумливал все тот же ветер в самых вершинах парка, где то голубело откровением, то темнело опять небо апрельского затяжного межвременья; но сама аллея странно тиха, пустынна была ныне, весенним воскресным днем, словно вымерла, - старая, последним губернатором когда-то заложенная на отшибе, обочь центральной городской застройки тех времен, и как-то вот уцелевшая во все лихолетья. Уже пережившие, казалось бы, свой век липы еще возносились, еще держали свод прореженными полувысохшими ветвями, и уходила она далеко, аллея, к самому подбережью реки, притопленному сейчас половодьем, и сквозил там всегда свет - вольной воды, простора, обещанья какого-то, имеющего сбыться в свой срок. Что-то пережившее самое время было тут, едва ль не вечное, угадываемое в полусумраке и тишине, в молчании завещанном, которого не могли нарушить, прервать ни машинная толкотня и погудки улицы, тянувшейся неподалеку вдоль парка, ни ватные, глохнувшие отчего-то здесь голоса немногих случайно забредших праздных людей. Словно выход там был, в конце аллеи, проход единственный из города этого, суеты безотрадной, безвыходной, из времени одичавшего самого… обманный выход, но был.

Он присел на чурбачок врытый - все, что осталось от скамьи, все они поразбиты тут и сожжены безголовым молодняком, скамейки, - опять закурил. Два раза успел побывать тут с дочкой, когда только стаял снег и бурая, корочкой схватившаяся опаль прошлогодняя, прель еще не растоптана была гуляющей публикой, не растолчена в труху; и думал даже, что всегда теперь вывозить в коляске, а потом и выводить ее будет сюда, недалеко ж от дому и людей немного, - думает и сейчас еще, но чего стоят вообще все надежды наши с намереньями, когда скрипят с надсадой и проседают все основополагания, все фундаменты ползут, изначально и навсегда, казалось, в человеческом существе самом и обиходе его заложенные, и смута бесчинствует, какая-то стихийно злобная, обуянная некой сверхзадачей перетрясти все в который раз, перегромить наново - но заведомо без толку, без смысла сколько-нибудь уловимого, если только не считать им глупости и подлости удесятеренье, оголтелости зла. И что он с газеткой своей изменить может, когда даже и в доме-то его на правах хозяйки она, глупость?

Не в первый раз неуверенность брала - во всем, теперь и томительная чем-то, изнутри сосущая, означающая не сомненье только, не привыкать к сомненьям… ненадежность тылов, а семейного чадящего очага в особенности? Уже и к этому привыкнуть пора - если бы не дочка…

Дочь, да. Все сошлось сейчас на этом, на ней, вокруг нее собралось как в предупреждение какое, в наказанье ли - за то, что упустил семейное свое, за текучкой полуавральной газетной проглядел вовсе не пустяшные несуразицы и опасности в нем, супружестве незадавшемся, оплошности, какие все накапливались, наслаивались одна на другую мелочами или случайностями вроде бы несущественными… Из количества в качество, как учили. И дело, похоже, так зашло далеко, что уж никаким жестом угрожаю­щим, вроде ухода вот этого на день-другой, его не поправить, не испугать, дури отношений не укротить - обоюдной. Обратка ему вышла, как уголовнички говорят-ботают, отместка - помнит же она твое: ах, ты к маме? вещи помочь собрать?.. Теперь козырь у нее на руках, пошлый бабий: любит если ребенка - никуда не денется, умник!.. Помнил, как враждебно ворчала мать на такую ж только что родившую дуреху-молодайку из дальней, с отцовской стороны, родни: «Нынешние… Родит одного-единого - и думает, весь свет у ней в долгу. А ребятенку сиськи лишний раз не даст…» Мать троих рожала, двоих вырастила, а в шестидесятых и роды по всему Заполью принимала, ей ли не знать. И козыряют с обеих рук в упоенье мало сказать - опрометчивом, жалость к своему забыв, спроста себя хотя бы не спросив: а что дальше-то?..

Если бы не дочь. Вот о чем он не решается думать даже, обходя томительное это, тоску свою угадывая в себе и во времени недальнем - нет, зная уже. Боясь спросить ее, тоску, а много ль бывать доведется ему с дочкою здесь, гулять, говорить о важном, таким ведь важным все для нее будет вокруг, для узнаванья нужным, для называнья, о пустяках дети наши не спрашивают, это мы чаще пустяшным отвечаем, отделываемся… И вопрос, к этому лишь прилагательный: надолго еще хватит их, соузников, и на что?

Доносило откуда-то музыку - из центра, да, и явно оркестровую, бравурную, натужно бухал барабан… день пива объявлен в городе, день мути в головах, будто в будни ее не хватает. Вот, может, почему здесь пустынно так, тихо сегодня, даже собачников не видно; старушка лишь бредет одна, не без усилья голову подымая иногда, взглядывая к еле слышно ропщущим под ветром вершинам - поминая молоденькой себя здесь, крепконогой, не всякий угнаться мог?

За чем уж точно не угнаться, так это за временем; и как ни проста невольная эта мысль, но именно здесь она уместна и не банальна.

Время разрешит - ходом своим и логикой неуследимой, непредсказуе­мой? Нет, на самотек надеяться, рассчитывать никак уж не приходится, даже если сам пока не знаешь, как распутать бабью эту куделю накрученную, за какую нитку ни потяни - все не то…

Не дубленку же ту, в самом деле, и прочие тряпко-вещи было считать причиной разлада вообще, хотя нынешнее весеннее обострение началось как раз с нее. Любительница нарядиться - ну а каковые из них не таковые-то? - Лариса малость приопустилась за этот год, поняв и приняв халатность излишне, может, буквально: перед кем ей было блистать; но и раньше-то, загоревшись какой-нибудь новой идеей туалета своего и выговорив на него из тощего семейного бюджетика, она как-то скоро проматывала деньги на всякую привходящую и попутную пустяковину и с тем остывала - до следующего проекта «постройки» ансамбля сверхмодного и сногсшибательного, обсуждая и что-то там вычерчивая даже с Мисючкой на миллиметровке, за прикладом по магазинам бегая…

Уже и с торговкой, оказывается, договорившись, на срочно созванном по сему случаю семейном совете она горячо и бессвязно жаловалась на свою еще новую, можно сказать, цигейковую шубку, вполне приличную, ссылаясь на приодетых подруг, на давно ускакавшую вперед моду и, наконец, на весеннюю дешевизну, - пока не потребовали, в который раз, назвать цену. Она без всякой запинки и с усмешкой пренебрежительной назвала, и даже теща, на одежде и косметике никогда по возможности не экономившая, поджала губы. Забытая в кроватке четвертая участница совета занималась под сурдинку настрого запрещенным - сосала пальчик - и в развернувшееся с ходу действо драматическое никак не вникала, хотя ссылка-то и на нее была тоже: выйти прогуляться с коляской уже не в чем, март на дворе… не в шубе же!

Он пресек злоупотребленье пальчиком, соску ей дал, заодно и погремушку, сказал помягче, чем того заслуживал проект: «Нет, Лар, в наши ворота это не лезет… ну никак, в дефолт сверзнемся. Это занимать надо, всю же сумму - а когда, чем отдавать? На что жить - ты же ведь с меня спросишь…» «И цены, - вздохнула Виктория Викторовна, давно уж приглашенная им в совет, чтобы хоть как-то смягчать, смирять дочкино свое­нравье. - Галопируют же…» «И я то же говорю! - Жена все еще пыталась объехать китайскую стену. - Осенью ее вообще не укупишь!.. А цигейку, - с отвращением сказала она, - продадим. Я найду кому - вот и деньги… Займи, есть же, наверное, кредиты долговременные…» - «Под инфляцию, под проценты полоумные нынешние? Ты хоть знаешь, какие они?!» «Или связи там, - не слушала она, - друзья-знакомые, я не знаю… Ты же говорил, что этот твой… Мизгер, да? Что не считает денег, шикарит». «Не считает только тот, кто их не имеет, - ответил он словами же Мизгиря, как-то им вскользь брошенными. - Нет, не те у нас отношения…» «Платонические? - Лицо Ларисы, к весне заметно похорошевшее, взамен девчоночьего непостоянства женственность обретшее, некую законченность - вот кому на пользу материнство с прогулками ежедневными, - подернуло презреньем, она уже и не пыталась его скрыть. - Говорю же какой раз: рекламное агентство слепите при газете, рекламный какой-нибудь листок или этот, как его… вкладыш - и еще по зарплате будете иметь, уж не меньше… Фрондеры, идеалисты у них там собрались, - сказала она матери, - допотопные. Справедливости они жаждут, правды - нашли когда. Главный редактор называется, а несчастных три-четыре сотни зеленых в эквиваленте достать не может…» «Пять с лишним, - потеряла почему-то осторожность такая осмотрительная с ней в последнее время теща - доверенным тоном дочери, может, обманутая. - И потом, тебе ж сапоги еще…» И получила взгляд, от которого смешалась совсем как девочка, и поспешила к кроватке, нагнулась над ней. «Давайте тогда я найду, сама! Да, стоит, но это ж надолго. Выделка кожи такая у нее, что от носки только шик приобретает, знаете, облагораживается так. Вон у Зойки похожая, сколько уж носит, и видик ну исключительный!.. Надолго же, понимаете?! - Щеки ее пылали уже то ль возмущеньем, то ли гневом на непонимающих, давно не была она так хороша - если б не безуминка эта в распахнутых широко глазах, она все никак не хотела верить, что затея эта, мечта ее очередная, понятная же, но пустая, так явно проваливается. А тут и Танюшка ни с того ни с сего заколотила погремушкой по постельке, по деревянному огражденью кроватки; и она схватилась пальцами за виски, затем быстро шагнула и вырвала игрушку из цепкой ручонки Таниной, бросила ей в изножье. - Господи, и эта еще… Хотите, найду?! - И готова была, кажется, уже к телефону бежать. - На полгода… ну, может, подольше - хотите?!»

Эта способность к порывам безоглядным, пусть быстротечным, но искренним и бескорыстным, когда-то - ох как давно, показалось, - и потянула его к ней, привлекла… другое дело, куда направлены они, порывы. А это не просто блажь неисполнимая была, подозревал уже он, не очередная «постройка туалета»; здесь виделся немудрящий расчет на то, чтобы втянуть его по примеру других семеек в авантюрное добыванье денег - сверх имеющихся, достаточных же пока для проживанья, несмотря даже на дурацкие подчас и вовсе не обязательные траты ее вроде недавней покупки двух удручающе ярких панно с экзотикой типа «дайте мне покрасивше», что уж о прочих безделушках всяких и белье женском говорить, все полки и ящики шифоньера разнообразнейшим тряпьем набиты, дверцу откроешь - вываливается… В бесконечное - только начни - добыванье, одно непременно потянет за собой другое, только этим и будешь в поте лица своего и в мыле заниматься, жизнь потратишь, но «черной дыры» желаний и женских потребностей не заткнешь и не насытишь! Бессчетно их теперь, муженьков, бегает, шустрит и ловчит, бабенками своими погоняемых, барахла-то импортного с избытком в шопах, на толкучках нынешних позорных, ни дать ни взять - военного времени, причем явно пораженческого, по всем-то фронтам…

«Ищи. Но отдавать из своих будешь, из декретных там, с зарплаты… - И удержался, не спросил: сколько лет? - На мою не рассчитывай. Пойми, других денег у меня, у нас нет. И не предвидится. Ну, ссуду возьми в институте… дают у вас, дадут?»

Он это, помнится, с подчеркнутой уступчивостью сказал, зная - не дадут, с ее-то смешной зарплатой тем более; а она была на срыве в истерику, так что теща поторопилась отбыть - в уют квартирки своей, где навещал ее по временам седовласый бойфренд, солидный учрежденец обкомовской закваски, и лопушился по подоконникам и круглогодично цвел наивно-розовым бальзамин, еще именуемый в просторечии ванькой мокрым.

Истерика, как водится, попозже разразилась, вечером, с рыданьем, криками и прочим - и, конечно, из-за совершеннейшей ерунды какой-то, теперь и не вспомнить; а он, грешным делом, подыграл, предложил даже «скорую» вызвать, на что категорический, такой же истеричный получил запрет… и что, в самом деле, врачу бы она сказала? Бедные врачи. Кончилось тем, что навел молочную смесь и сам покормил дочку, грудью не дал - после такого представленья это ж отрава, а не молоко.

И вот мстила - неутомимо поначалу, всеми помыслами, иногда казалось, мести этой предаваясь, все ей подчинив. Тем же вечером, после душа из ванной выйдя, без удивления и не в первый уже раз обнаружил в их кабинете-гостиной аккуратно, можно сказать - с любовью застеленный диван. Для проформы, усмешку подавляя, спросить пришлось: «Это - кому?» - «Вам». Нам так нам, сама через ночку-другую придешь - тем паче что и к Таниной кроватке рядом с их супружеским ложем чаще он вставал.

Ночкой-другой не обошлось, так и спали врозь с тех пор; но и потом под самыми что ни есть обыкновенными и давно вроде привычными вспышками раздраженья ее стал чувствовать он то и дело что-то большее, чем просто неприязнь сварливая очередная, некую постоянную и более глубокого, что ли, залегания злобу, да, уж это не меньше, - из-за надежд ее каких-то неоправдавшихся, с ним связанных, давних? Похоже на то, ведь многообещающ же был, пойди он к власти в услуженье… вот-вот, как приличные-то до неприличия люди. Предлагали же. И убеждался: из-за того, конечно, что не дал себя в денежную несвободу втянуть, в тараканьи за дензнаками бега, в будущность барахольную и светскую, ни много ни мало - о местном высшем свете заговаривала в мечтах, об элитном жилье некоем… Разочарованье злое, что и говорить, крайне болезненное, есть за что мстить.

Расхожая же идейка о рекламном агентстве, посреднике между заказчиком и газетой - она в воздухе витала: посади человечка своего и снимай эти самые «башли на карман». А нужен-то настоящий рекламный отдел, вся прибыль которого шла бы на издание самой газеты, на самостоя­тельную бы впереди жизнь, без попечителей всяких, с тиража… Свобода - вот цель, ради какой стоило поколотиться в предлагаемых обстоятельствах, потягаться с безвременьем; свобода и от благодетелей, надзирателей смыслов твоих и намерений, цензоров, какими бы снисходительными они сейчас ни были, от вполне ныне возможных политиканских и рыночных случайностей их судьбы тоже, - материальная, а следом, при удобном случае, и юридическая, с переменой учредителей и статуса, скорее всего и места прописки… не далековато, не самонадеянно заглянул? Нет. Даже и теперь во времени надо жить, днем будущим, каким бы он ни был; а безвременьем лишь скот живет, пробавляется, людской тоже.

Делиться этим, само собой, ни с кем не собирался - не с кем, не было такого соратника, да никто бы и не смог сейчас ему делом помочь. И только Ларисе однажды умудрился проговориться - когда она, вычитав где-то откровения рекламного гешефтмахера, пристала зимой к нему с агентст­вом этим, кормушкой, не разумея самого дела. В самых общих словах, разумеется, из безотчетного желанья хоть малостью, крупинкой тайны сугубой своей поделиться с близким еще человеком сказал он ей, но и пожалел тут же, ругнул за глупость себя: кому говоришь и о чем? Этого расхожего типа женщины не знают свободы и потому не понимают ее. «Нет, но что тебе еще надо?! Газета ведь как раз обеспечена - в отличие от семьи твоей… ты о нас думаешь? Если ты фанат такой, то и не надо было семью заводить!..» Уже от родов оправилась, от первой неуверенности, перестала слушать и слышать, гордынкой материнской полная и хлопотами наиважнейшими, и оправданьям его - о чем же еще думать мне, как не о нас, обо всех? - она бы все равно не поверила.

Впрочем, везде поспевающий практическим умом своим Левин и тут всех опередил, едва новогодье перевалили: «А отчего бы, Иван Егорович, нам рекламное бюро не учредить - газете параллельно? Вы рукой будете водить, а я бы в замы пошел, идею претворять… Договорчик сообразим честь по чести, чтоб законники спали спокойно, ну и нашим всем подкидывать будем - раз в квартал этак… Не слабо нам?» «Слабо, Дима, - отговорился Базанов. - В правлении не поймут. Обнаглели нахлебники, скажут. На шее сидят, да еще, по сути, в карман руку запускают… нет, слабо. А вот отдел такой пора заводить, это ж и в планах у меня было: с вкладышем своим или, может, рекламным приложением - ну, помаракуем. Наоборот, бремя наше на шефах облегчать надо, частью хотя бы, а выручку на издание пускать, буде она будет, на увеличение тиража. Ну и премиальные с этого нам, если раскрутим. Вот над этим подумай - штат прикинь, средства. Не откажет Леонид Владленыч, надеюсь…» Левин с показным уважением, почти с преданностью глядел близко посаженными своими стоячими глазами, кивал… вот так, покивай и в дела взрослых не лезь. Млад еще, хотя и, безусловно, прыток.

Все задумки эти его, с ближним, дальним ли заглядом дела можно решить было или даже не решить, просчитаться, а то и попросту не справиться с чем-то и поискать другие входы-выходы, всякое могло быть, - но сути и целей всех действий, да и жизни самой его это все-таки не меняло, а значит, главным не было. В главном же он стал совершенно и с самыми непоправимыми последствиями бессилен и сейчас как никогда ясно понимал это, понял - именно теперь, здесь, куда хотел водить дочку и под высокий, почти неотделимый от тишины шум вершин говорить с ней о важном и удивительном… Дочь - вот самое слабое, самое уязвимое в его противостоянии равнодушной злобе и пошлости существованья, и он не знал, чем и как заслонить, заткнуть эту прореху в обороне своей, защитить не только от случайностей диких, их-то еще как-то можно предотвратить, насторожив весь опыт свой, но и от глупости намеренной, к каким-то своим - непредставимым - смыслам и целям устремленной… да, у нее даже и целей этих, смыслов не отымешь, не запретишь ей, поскольку она и сама их не знает.

К матери? Да, в Заполье, некуда больше; в редакцию только заглянуть, Левину позвонить, шоферу. Первомай послезавтра, но и номер уже готов, считай, без него выпустят.

Встал с чурбачка, в который раз туда, в конец аллеи глянул. Звал к себе, ждал свет дальний тот, подольше вглядишься - словно втягивал в себя, в некую перспективу вытягивал, выстроить пытался жизнь твою вдоль времени смутного, понятнее непостижимость ее оказывая и, как ни странно, обещая что-то, совсем уж несбыточное… пройти туда? Это с портфелем-то, вроде дяди командированного? Был он там, и уже не раз. Ничего там, кроме серой, высокой еще воды, луженого блеска ее дальнего, облачными тенями перемежаемого, да затопленного у берегов и теченьем качае­мого вербника, кроме все того же непокоя.

17

От вахтера, открывшего ему на звонок дверь, разило пивом: продавали пойло везде и всюду, с лотков, пикапов и даже грузовиков, по сниженным ценам, пей не хочу. «Там уже есть ваш один, ключ взял, - мотнул тот заспанной кудлатой головой наверх, отрыгнул, - мало вам недели…» Подымаясь на редакционный этаж, думал: кто бы это мог быть. Ермолин? Совсем нежелателен, не по настроенью свидетель невольной этой командировки его, кто бы ни был, хотя Левину-то придется позвонить на дом, предупредить. И - к матери вечерним автобусом, к мутному весеннему Мельнику с раскисшими, в старой траве бережками, с горластыми безбоязными грачами…

И услышал из общего кабинета раздраженный, не терпящий возражений, резкий баритон - в телефонную, по всему судя, трубку: «Вы совершенно неубедительны, дражайший!.. Я вам это запрещаю делать, вы меня поняли? Ты уяснил?! Со мной это не проходит, выкину - и никто не подберет, в переходах будешь попрошайничать… И клиента твоего мы еще прощупаем, прозвоним по всем каналам… Все, связь кончаю!»

Последние слова, уже в дверях его увидев, Мизгирь сказал несколько торопливей, брякнул трубкой:

- Ба, Иван Егорович… куда собрались? Не в эмиграцию? Тогда учтите: в Германии - а я бывывал там - пива жрут еще больше. - И подал длинную, хрусткую ладонь. - Впрочем, вру: немец чрезвычайно скуп, а если неумерен, то лишь на шермака. Может сидеть с одной кружкой пива, пока оно не прокиснет… Француз, положим, скупердяй не меньше, и Страсбур - полюс жадности на этом поганом свете… там они как раз и скрестились, боши с франками, - и, разумеется, все никак поделить его не могли. А посему, там пребывая, я категорически предложил переименовать его в Скупердяйбург, но меня, представьте, не поняли… И не в лингвистических, языковых тонкостях дело, как я усек. Жадность у них - обычное, врожденное состояние. Они вообще не понимают, как это - дать закурить, скажем, или сигарету попросить… более того, даже попросту огоньку спросить, прикурить! Это для них - дичь, нонсенс, синус-косинус в мозгах!..

- Не перегибаете?

- Считай, нет. Выродки всякие, хиппи, простодыры у всех есть - я же о норме. Ихней.

- А вы-то как здесь, Владимир Георгич? Ну, я лицо должностное, нанятое… Энтузиазм обязывает - а вы?

- Да вот заскочил позвонить, с подопечным одним разобраться… Кофейку заварю, не изволите?

- Даже больше… - Помешкав, бутылку водки достал из портфеля и вареную колбасу, батон отрубного. - Домой прихватил, а с кем выпить там? С женой? Решил в деревню, мать навестить. - И признался, для себя самого неожиданно, бывает это с нами: - Захандрила что-то жинка, в нервах.

- Бывает, - как-то легко, великодушно согласился Мизгирь и полез рукою в сейфик свой, открытый, выставил со стуком фляжечку коньячную. - Присовокупляю… Бывало и у нас, знаем. Им же ведь что надо: денег мешок да хрен до кишок… грубо мужичье присловье? Да, но ведь и верно. Женщина по преимуществу - раба пошлости. Что бы там ни говорила вам она возвышенное всякое, с позывами на интеллект, нонконформизм и прочее всякое, какие бы штучки-дрючки ни выкидывала - все равно в конце концов в пошлость свалится. В барахольство, пресловутый вещизм - но, увы, не от слова «вещий»… Несамостоятельность мышления? Да, разумеется. Но тут еще и область применимости женского ума - довольно узкая, специфическая… Ладно, о бабах ни слова. Впрочем, могу одолжить - суммой в пределах необходимого…

- Нет, спасибо. - Что скажешь, проник. Или известился как-то? Так вроде бы неоткуда. - Нечего поваживать.

- И правильно, это начни только. «День пива»… Я протестую! Занижают нам национальную идею - до неметчины, в градусах и всяко. Нам оно, русским, лишь на похмелье кое-как еще сойдет… похмележ нам вечный устроить хотят? Не выйдет! - Был он не в худшем настроении, несмотря на разговор телефонный тот, нервный по видимости… а жестко дело ведет, хватко. Ну да, адвокатской гильдии барон, если верить Народецкому, и управляться с этими пройдохами уж наверняка непросто. И не вопрос, чем и как занимаются они там: скорее всего, госсобственность как собаки рвут теперь, жирные куски хозяевам-заказчикам растаскивают; в том лишь вопрос, насколько завязан в этом визави его и собутыльник - из своей, впрочем, фляжки пьющий. Глазки весело проблескивают, сочные губы то и дело трогает ухмылка смутная, знающая. - Водка - вот наш ответ!..

- Универсальный, похоже, - вздохнув, усмехнулся себе самому Базанов. - На все что ни есть теперь.

- Да! Лучше уж от водки помереть, чем от… пива. Чем тупеть от него и недобрым жиром наливаться, как немец тот же. Не-ет, максимализм как идея не так уж и плох, утверждаю вновь и вновь… реку переплывая, извест­но, брать выше по течению, ибо все равно снесет. И он требователен, вот что важно: и к человеку, его исповедующему, и к цели его. А без цели даже водка смысл теряет, как ныне, алкашеством заурядным в народце оборачивается. Но Петра Великого возьми, пьянства его - ведь мобилизующие!..

- Это-то понятно. От избытка силы молодой - и в нем, и в народе самом. - Базанов голоден был и не закусывал - ел; и видел, что Мизгирь понимает его симптоматичный голод семьянина и небось улыбается… пусть, раз уж проник. - Да и за дело за тяжелое взялся. Внатяг, по-немецки такое с места не сдвинешь - рывком только. С передыхом, расслабками короткими. А потом, такие рывки - они и по характеру народа, с его сезонными авралами… Сезоны не только годовые - исторические тоже есть. И Петр Алексеевич, может, лучше других это понимал. Но и отец его с Никоном вместе, вы верно тогда заметили, и сам он таких дел наворотили, дров наломали… Нет, зря он пил, дорого нам стоило пьянст­во его. Но вот вы все о романтизме, помню, теперь о максимализме, цели его - ну а какой? К чему он приложим и как, помимо слов?

- К делу, - улыбался Мизгирь, толстые веки его и лучики морщин от них совсем спрятали глаза. - А вы разве не заметили? Газета наша пошла - не по максимальной… э-э… траектории разве? А концерн, а банк «Русич»?

- Да, конечно… Поздравляю, кстати, вас - член правления, надо думать, не просто формальность?

- Нет, но и… Хотя, от вас не скрою, поучаствовал тоже. К слову сказать, и названье-то мое… не всяк отважится ныне, да-с. Затуркали русских.

- Да как-то и… несовместно: русич - и банк, ростовщичество… - усомнился было Иван. - Впрочем, на какое дело - вот главное… Ну а цель - большая? Идейно, так сказать, выстроенная?

- Так она из малых состоит, - терпеливо, не без некоторой снисходительности пояснил Мизгирь в пояснении не нуждающееся. - Из промежуточных, среднесрочных… Коньячку все же, а? Ну, как хотите… Можно ее обозначить, а можно и нет - если сам ее знаешь.

- А для других? Для тех же последователей?

- Да надо ль всем ее знать? Или вы думаете, что ежели гласно, так и хорошо? Под гласность, как правило, вам такую лажу вчинят, что… Почему в знании высшей идеи непременно массовость нужна? Хотите, чтоб ее извратили, идею, да? Ну так дайте ее массам, и каждый чуть-чуть, может, по-своему поймет, чуть-чуть на свой лад претворять начнет, да еще с вами же и спорить примется… Нет, и не говорите даже! Массы, идей распро­страненье, овладенье умами - старо это, ветхо. Главное, стимул - острая такая для ослов палочка, знаете? - и направленье. Ну, может, самую простую и грубую болванку идеи дать - пусть грызут - и вектор ее… Сектор цели, от сих и до сих. И, как говорится, уперед. А того хуже буквальное исполненье идеи-догмы, это уж вовсе смерть ее… Живое - по­движно, изменчиво быть должно, применимо к ситуации, само должно корректировать и вектор, и даже цель… Пластично - сами ж доказывали как-то… Оценил, благодарствую.

- И что это массы вы так не любите…

- А вы сейчас вот по городу шли - и что же, любили эту массу пивососную? Которая в очередях за пороками всяческими, фигурально выражаясь, давится, а думать даже малейшего желанья не имеет? Голову под топор даю - нет и нет! А еще прискорбней ее попытки думать, вразброд и навыворот, да по чужой вдобавок наводке, революцию с грабежом магазинов путать… Нет, во многом и категорически не совпадаю с массой, в том хотя бы, что она бессмертна, а я конечен. В другом свое продление мне искать надо…

- То есть опять же в деле? В деянии, как вы говорили?

- В деле - да, это само собой. Но как бы тут еще сказать… - Мизгирь будто затруднился, глянул на Базанова, и читалось сомненье некое в прищуренных вопросительно глазах его: поймет ли?.. - У дела, любого, гарантия должна быть, не вам же объяснять. Тем паче если оно длительное, за всякие пределы нашего личностного существованья выходящее. И залог дела может быть только один - да, один: товарищество людей, согласных в главном, в цели, деятельных и вот именно целеустремленных до конца. И с жесткой, мы же должны понимать, преемственностью в отношении самой идеи… развивать ее, да, но основы не терять и, хуже того, не искривлять чтоб - а это, знаете ли, трудней и опасней всего. Вы же согласитесь, что таких людей мало, всего ничего, а потому и круг товарищества широким быть не может, да и не надо. Истинно думающих, предвидящих - единицы. Человек же массовый - это обезьяна прогресса… подумаешь, забрался он выше! А на том же все дереве. Вы думаете, ему что-то видней стало оттуда? Крайне сомнительно… Но нет, давайте-ка выпьем. За впередсмотрящих в этом мерзком тумане бытия - не примите за дурную патетику, тем более, - и глянул весьма критически, - за таким излишеством на столе… впрочем, как знать, товарищу Лукуллу наша колбаса, возможно, и понравилась бы, а? Не-ет, мудрено, знаете, вперед заглянуть, разве что соединенному разуму единомышленников под силу…

- Ну, единомыслие-то как раз может и помешать…

- Нет-нет… единонаправленное, я хотел сказать, в один фокус, к цели сведенное с разных сторон. Нет, мировоззренчески не будем особо ограничивать, тут стереоскопия нужна и важна, объемность мышления самого. И - мозговой штурм ситуаций, когда понадобится… как вам?! - От выпитого у Владимира Георгиевича какое-то даже подобие румянца пятнами пробилось на сером лице. - Непрерывность дела нужна, иначе жизнь, гноище это, любое начинанье разложеньем заразит, раздробит дискретностью своей, любое деянье выхолостит, источит в труху и очередную из нее замесит дрянь какую-нибудь изумительную!..

- И ее вы не любите, - утвердительно кивнул Базанов, - это-то я знаю… В принципе не любите, кажется?

- Это кого-чего? Жизнешку, что ль? - хохотнул Мизгирь, откинулся, вперил недреманные ко всякой мысли глазки. - Да за что бы любить ее - людям-человекам, ну хоть сколько-нибудь думать умеющим, помилуйте? Ежели природу взять как явление, как вещь в себе, то вещь-то эта вместе с жизнью, в ней произрастающей и сдыхающей, вполне и всяко гнусная и к самой жизни беспощадная… ну, толковали мы как-то об этом. А если же брать как творенье, как авторский конструкт демиурга некоего, тогда сей проект осуществленный может и, более того, должен оцениваться и с нравст­венной стороны… нет, в первую очередь с нравственной! И тут очевиден полный и безусловный конфуз создателя, полный - извиняюсь - абзац: творенье это совершенно безнравственно и гомерически преступно по всей сущности своей, а все лучшее в нем, нравственное там и всякое такое светлое-чистое наказуется в конце концов с показательно… э-э… примерной жестокостью и только для того, как видится в реале, и существует… где вы, спросить, ненаказуемое добро видели? Исключительная, скажу вам, редкость это, по нечаянности разве. Человек без всякой жалости, знаете, опущен в природу: и в свою телесную, животную, в дрянь физиологическую, в смрадные подполья инстинктов хищнических и всяких, - и во внешнюю, злом до краев таки полную, где походя смерть царит… опровергните, попробуйте! И вот давит его жизнешка, изувечить готова при случае самым порой изуверским образом, в грязь втоптать, а под занавес… О, этот занавес! Одна мысль о нем все отравить может, огорчить все воды бытия, все блага его, а верней уж - поблажки временные, мизерные, завлекаловку для простецов… Все красоты эти развесистые, фиктивные, мелкие радости скоропреходящие, мечтания и прочий иллюзион, вздор - за которым смерть и пустота. И если это - жизнь, спрошу я вас, то что тогда измывательство? А мне говорят - ад подземный, серный… Да вы, я извиняюсь, этажом ошиблись, милейшие! - Он почти с ненавистью топнул рыжей туфлей в пол. - Ад - он здесь и сейчас, сей вот момент! В каждой он душонке то и дело смолой пузырится черной, пропасти свои разверзает, безумства, червем неусыпным изгрызает… чреват хомо сапиенс адом, кишмя кишит, и нету ему избавленья от себя, от других тоже, и человек человеку не в наказанье ли дан? И, заметьте, все свои представленья об аде том, все мученья человек же из этого ада выносит, трансцендирует их туда - уже здесь испытанные! Только и разницы, может, что там для пущего устрашенья непрерывные они, не прослоены дешевкой всякой завлекательной, отходняком или, как вы выразиться изволили, расслабухой… Для приличья-лицемерия прослоенные, разреженные, для обмана великого, подлого неимоверно - и что, прикажете любить всю подляну эту?! - Он уже стоял и ожесточенно, с остановившимся лицом дергал и стучал рычажками кофейной машины, вытрясая намолотое в чашечки и мимо просыпая, вот-вот сломает их, казалось; и бросил, длинные, бледные пальцы сцепил, пригорбился. - Не-на-ви-жу… и прав в этом, и кто меня, скажите, упрекнет? Демиург некий? Так сей шалман вонючий, творенье бездарное и злобное - не клевета на него даже, а обвиненье тягчайшее ему, проклятья наши!.. Философы на подряде у него, умники всякие вроде Лейбница с тухлой его теодицеей, или Лосский тот же - ваньку валяют, уверить хотят: нет, видите ли, зла в творенье… нету?! Да одних болезней заготовлено на двуногого - тысячи, чтоб гнил заживо, подыхал в муках! А жаль-таки, что не попал в чека он, Лосский этот, Соловки не навестил… ах-х жаль! Там бы весьма конкретно растолковали ему основы зла онтологические, поправочки кое-какие в бредни его вставили бы. Сатану они вымудрили, фантазеры… Я, положим, и не верю во все это; но, выходит, подневолен же Люцифер, как и ангелы тварные прочие! Ну скажите: какой ни есть, а подневольный же? Такая же тварь, и если злодействует, то не по своей же ведь воле!..

- Да вроде так… - Не привыкать уже было к этим выплескам, прорывам какой-то внутренней неладной работы, тоски темной, если не страха глубоко запрятанного, в человеке этом… родственной тоски? Да, не чужой. Ничего не было чужим в немилосердной с избытком - согласишься поневоле - жизни, даже и враждебное, едва ль не все недобрым оборачивалось или обернуться могло - и оставалось своим, иного не было дано. И, видно, давно обмыслено все это им, в формулировки загнано, если и теперь даже, в срыве бешенства нежданного, не без фигур красноречья обходилось. - Вообще-то ангелы - лишь посыльные, по версии всех конфессий основных. Эманация божественной воли, пусть и в тварном виде, в персонифицированном. Если версиям этим верить, свобода воли ангелов, пожалуй, куда более условна, чем у человека даже… да в любом случае условна.

- Так как-кого же черта все на них тогда валить, на якобы падших - без воли на то самого хозяина?! Да ведь и знавших, кстати, чем для них этот бунт на корабле кончится, им да не знать всемогущества шефа… «И бесы веруют и трепещут»… - передразнил он с чем-то большим, чем презренье, в тяжелом лице. - Для отвода глаз все это! От кого зло, первопричина зла - вот вопрос вопросов. Но не для меня!..

А что ж яришься тогда, можно было б спросить, - коли уж не веруешь? Или же остаточные какие иллюзии питаешь на сей счет? Непохоже, но ведь и наверняка не скажешь.

- А Денницу - отчего б и не понять, хотя бы как легенду?! «Есть упоение в бою и мрачной бездны на краю» - это же ж про него прежде всего… - Мизгирь уже явно отвлекал себя, успокаивался, занявшись опять кофейным аппаратом и чашками, усмешку привычную полупрезрительную держа как окурок на несколько выпяченной нижней губе. - Против жития-бытия такого, от злобного ханжества его - восстанешь, не хватит и ангельского терпенья. А в монахи - не от ненависти ли к миру этому идут, пусть и безотчетной чаще?.. Впрочем, мы-то одну только версию слышим, а возможны и варианты, почему же нет? Ну, скажем, что демиург - не самая высшая инстанция. Даже и средь людишек подразделено: есть строители, а есть и архитекторы ведь… Тогда бунт Денницы обретает смысл - как апелляция хотя бы… к кому? А вот это, признаю, вопрос. По крайней мере, не скучный. Не пошлый. В этом направлении тоже искали, и не без успеха.

- Еще дальше от человека, выходит…

- Ну, расстояния тут, полагаю, отнюдь не линейны. Как и сама иерархия, быть может… И что расстояние для могущества? Все связано со всем, а значит, и обратные связи работают, неявно, а все-таки срабатывают, и земное, юдольное наше нет-нет, а влияет на небесное. Нет, все и здесь, и там в принципе вариантно, причем в диапазонах самых широчайших… так можно представить, если в формате теизма рассуждать. Уж на что стадны люди и так их нивелируют успешно, но ведь и меж них разброс вариантов шире некуда, от вполне натуральных скотов до редких особей, о которых и сказано: человек - это звучит гордо!.. Что вы… надулись? Пешкова не жалуете?

- Горько-сладкого… Лгал и извивался, извивался и опять искренне лгал. Имитации. Долгался до оптимизма исторического всякого, в него и влип - как муха в мед.

- Сурово, однако, вы… Нет, зачем же, дела-то делал - и немаловажные же, - с некоторым упреком сказал Владимир Георгиевич и голову наклонил, тонзуру показав. - Нет-нет, зря вы. Хотя… Бойтесь оптимистов, ибо их оптимизм, скорее всего, за ваш счет. Афоризм, увы, мой…

- Увы?

- А как иначе? Из ничем, увы, не подслащенного опыта личного. И знаю, что одному не выстоять. Как и вам, как газете нашей. В известности ли вы, что к губернатору запрос от депутатов поступил, да и от ваших весьма ревнивых коллег тоже, - на закрытие? Не знали?

- Знаю теперь - от вас, спасибо. И насколько серьезно это, по-вашему?

- В суд, разумеется, готовят дело - за разжиганье социальной и прочей розни, охранку пытаются подключить… Ну, по суду пока вряд ли у них выгорит, есть у меня в знакомцах стряпчий один - зверь! Обвиненью хребет ломает сразу. Но крик подымут, возопят, готовьтесь. И лучше бы упредить - обвиненьем встречным, подумайте. Однако надо ж и понимать, что это лишь начало… Нет, кучковаться надо, силы собирать. А товариществом, как братья-хохлы кажуть, и батьку бить… э-э… сподручней. Впрочем, батьку если, то братством.

- Уж не масонским ли?

- Совсем даже не обязательно, - живо отозвался Мизгирь и подвинул еще раз чашечку Ивану. - Совсем нет! Пейте кофе, остыл же… Форм товарищества как такового более чем достаточно. Про масонские точно не знаю, хотя… Рациональные стороны и там есть, опыт у них, судя по всему, немаленький, но больше просвещенческий… Так? Нет? Подвернулась как-то книжка одна, читал-с, но что-то уж больно заумное, да и ритуа­лы эти… Нет, все надо использовать. Уметь сами принципы использовать организационные, проверенные, долговременность обеспечивающие. Смею сказать - догматы: неизменность традиций, хорошенько продуманных, устава, дисциплины четкой и… И, понятное дело, неуязвимость от внеш­них сил, от чуждого и враждебного, чего сейчас у нас, как видите, более чем; а это во все времена дать могла только самая безусловная тайна. Да, тайна, иной гарантии нет.

- Но вот вы говорите о том здесь, в помещении, а…

- Слесаря вызывали? - Глаза Мизгиря смеялись. - Компьютерного, на днях?

- Да, программу новую Дима ставил с ним…

- …и целый вечер проковырялись они, после работы - так? Был жучишко, как не быть… Но все чисто теперь, не извольте беспокоиться, Иван Егорович; и детектор на стреме, тут где-то. Терпеть не могу посредничков.

- Новостей вы мне подкинули… Но цель этого… организации этой? Ведь любой инструмент под дело создается, а не наоборот, - в чем она, цель?

- Да хоть в самом товариществе, в человеческом, я вам скажу, неодиночестве, как самоцель - разве мало? А трансформация вот этого всего, - он мотнул головой за окно, - безобразия во что-то имеющее смысл и перспективу - не задача? Газета - да, но лишь как первый, лишь маленький пока шажок: ну, подзудим, разъярим эти самые массы, ну стряхнут они, уронят нынешнюю власть глупцов и мошенников - а кто ее подымет, болезную? Второй ли, третий эшелон таких же мошенников наготове там, уж будьте уверены. Старое радикальней некуда сломали, это у нас умеют, а к новому даже и на дальние подступы не подошли, да и с чем? Тупы же и корыстны, спинного мозгу больше у конкретных пацанов, чем головного, вот и рвут властешку наличную, бабки пилят, собст­венность… кому там думать, бузотеру кремлевскому? Так у него только и хватает, что корму свиньям делить, на том и держится пока. А поделят - и его выбросят, еще увидим, полюбуемся. И начни у них сейчас власть силой отнимать, они не то что дом тот белый - страну всю с четырех углов запалят, не задумаются… А нам такое, спрошу, надо - в горелой хате жить опять начинать? И потому отнюдь не захват, а перехват власти, и по возможности мягкий и основательный, без потрясений и случайностей всяких, у дураков совсем не случайных, а закономерных скорее… - Мизгирь с раздумчивой твердостью говорил, от недавней полуистерики и следа не осталось. - Переходная бодяга наша на десятилетье-другое, может, растянется, и возьмет верх то в конце концов, что будет по-настоящему делаться, расти и развиваться. Тут, в провинции нашей бездонной, под шумок расти де-факто, жизнь под себя, знаете, вы­страивать… Де-факто газеты с телебаченьем, банки и отрасли целые, акционированье с приватизацией по-нашему, а не по дяде Сэму, свои люди в депутатах, в судах и заповедниках административных… огромная черновая работа! А там еще и набело суметь переписать, де-юре… Ты не успел - товарищ успеет, ученик, которого ты к этому приуготовил, посланец наш. Так, и только так дела настоящие делаются ныне, а не митингами полуторатысячными, детским криком на лужайке… Смысл еще имели бы сверхмассовые демонстрации, заварухи с самыми решительными целями, в блокаду всего и вся переходящие, - а где они? Кроме октября позапрошлого, не было и вряд ли будут теперь - мы не поляки, к позору нашему, и даже не румыны… Молчит богоносец, кряхтит только.

- Зато автоматчиков поразвелось…

- Кого, позвольте?

- Да это мы их так прозвали, - усмехнулся Базанов. - Эх, мол, дали бы автомат - я бы всех их, гадов!.. А самим на митинг тот же лень прийти. Надоело, сказал как-то одному такому: автоматы не выдают - их берут. Как приднестровцы с абхазами, палестинцы. А выдадут если, то лишь тогда, когда вы по своим готовы пулять будете, с похмелюги пропагандист­ской…

- Ис-сключительно верно! А вывод?

- Он один: формы борьбы менять, - вынужден был признать Базанов. Вышло по-ученически, и пришлось добавить: - Уязвимое место у власти - в мнении народном, тут мы худо-бедно, а работаем. А вот в сферах, о которых говорите вы… Кто там действовать может, клуб богатых и сильных разве что? Или партия клуба этого, по меньшей мере…

- Ну, не такие, может, и богатые мы… средний класс, скажем, цели которого весьма расходятся с целями власти. Зато знаем, что делать. Да и вы сами - с газетой - не сильный разве? Любого богатенького или чинушу можем опустить, если с толком взяться. Номенклатура вшивая наша - она ведь разношерстная по интересам, в соперничестве погрязла, в дрязгах разобщена, а если объединяется, то лишь в ответ на явную опасность, вроде протестантов этих, митингующих, которые по-настоящему-то и не опасны вовсе. Внутри гнила она, рыхла: сманивай, подкупай ее, запугивай, каждый из них в одиночку - ничтожество, грязь… Думать не умеют, вот их самое-то слабое место, к прогнозу и неспособны, и не нужен он им попросту, к сиюминутному жадны слишком: на креслице удержаться, взятку хапнуть… И здесь-то они, учтите, менее всего ждут нас - со всеми преимуществами коллективного разума нашего, долговременности и даже, позволительно сказать, плановости действий. С рассчитанным соотношением средств и целей, с личным подходом к каждому, пардон, говнюку… изнутри, да, ибо внешнюю оборону со своим ресурсом административным они уже успели выстроить, окопались, не подступишься.

- Резон, конечно, в этом есть, - не стал спорить Базанов, хотя было о чем, о тех же средствах пресловутых, Мизгирем едва ли не предложенных; впрочем, и чистоплюйничать не приходится, слишком злой, решающий оборот приняло все дело и запредельно гнусными были навязанные правила не борьбы даже - подавленья, избиения. - Но что-то я не представляю такого вот товарищества в политической реальности нынешней, не вижу…

- А его и не будет в ней, - заулыбался тот, совсем запрятав глаза в прищуре, погладил клочки бородки, - зачем?! Не в ней, этой помойке, а за ней… там, где оно только и может быть, существовать как нечто здоровое вообще. Совсем даже не обязательно оформлять дело, стратегию нашу заговором, некой организационной договоренностью субъектов. Все можно сделать гораздо тоньше, изящней, я бы сказал… О сетевых структурах слышали? Надо лишь свести в одну пространственно-временную точку ряд выстроенных событий, а то и случайностей якобы, - и дело в шляпе. Вот в этой, - указал он пальцем на свою мятую шляпу черную, на колбу кофейного аппарата нахлобученную, и пальцем же в крутой бледный лоб постучал. - Только арифмометром прощелкать, события и исполнителей, друг о дружке и о целях не знающих даже, надежно… э-э… канализировать, направить. И главное - информация точнейшая: предупрежден - значит, вооружен. Тогда даже и точечные, незаметные уколы в болевые, в нервные узлы - да, как в иглотерапии, - поистине удивительный эффект дают. Нет, чудные бывают возможности, просто-таки, знаете, дивные, и как ими не воспользоваться! А реальность политическая, она ж и любая другая… Вы, конечно, задумывались над судьбой идеала в так называемой жизни. И не могли не заметить, что доверять ей свои лучшие помыслы - все равно что собакам выбросить… так у нас некогда говаривали. Много чести псам реальности… Так, говорите, есть резон?

- Не без сомнений. Дело, какое вы имеете в виду, - такая ж реальность, и прятать ее от другой… Вообще, считаю, что тайное - чаще всего орудие зла… поощряет вольно или невольно злое. Секреты во многих делах могут быть, в добрых тоже. - Что-то в Иване все-таки сопротивлялось этой задумке Мизгиря, и он пока не мог понять - отчего, не то что выразить. - Но само-то добро в особых тайнах не нуждается, по-моему, скорей уж наоборот…

- А борьба наша - не зло? - хмуро уже глянул Владимир Георгиевич. - В форме противо-зла? Мы сознательно причиняем зло врагу и хотим причинить его как можно больше… залить его злом, с головой, чтоб захлебнулся! Чтобы подох!.. Впрочем, вы это можете растолковать куда лучше. А я о тайне как изначальном условии, главном в успешности дела, иначе нам сорвут его на первых же шагах… Если вы против, то я удивляюсь вам! Первохристиане, кстати, тоже места сборищ своих, катакомбы там и прочее в большой конспирации держали, даже и под пытками…

- Но ведь не ученье, не дела свои, - не очень охотно возразил Иван, опять в разговоры все уходило, в зубах навязшие, едва ли не в треп… А может статься, в бесчисленных разговорах вот этих наших как раз и вырабатывается, вываривается то самое мнение народное, пусть медленно очень, с великим скрипом, но восстанавливается здравый смысл, определяется отношение ко всему происходящему, к вопрошаемому будущему своему тоже… почему - может? Так оно и есть, и было всегда. Да и не однажды уже приходила эта мысль к нему, подзабываясь, но и всякий раз обновляясь несколько, расширяясь, - как и о том, что подспудное где-то, в самой что ни есть глубине того, что народом зовем, действо идет соборное, мало кем по отдельности осознаваемое сопротивление непотребству нынешнему, противление мощное, иначе развалилось бы уже все; и что рано или поздно наружу оно выйдет и скажется на всем, переменит все… Припозднится, как всегда, беды попустит, усобицу, кровь, но не опоздает, переменит. Вот в эту работу - глубокую, внутреннюю - он и верит, в единственную, и в меру малых, мизерных сил своих старается ей помочь. И здесь все годится, лишь бы помочь… все? - Сердцевину дела, идею Спасителя, спасения они-то как раз несли каждому встречному-поперечному…

- Ну так в чем дело: вот вам газета - несите, упражняйтесь. Но без фундамента, без подпирающей политической деятельности, практики - что она, газета? Выпуск пара всего лишь. Спасать можно только действием, исправленьем. А он что спас?.. Гноище сие? Мир, им же самим созданный, дерьмом переполненный, как лично мне знакомый сортир на станции Заманиловка? - Нет, одно даже упоминанье о боге раздражало его, вздергивало всего, будто бы равновесия самоуверенного обычного лишало - и тем раздражало еще больше. - И от кого спасать свое же творенье весьма отвратное, человека, - от себя же самого, от сверхдурных условий сущест­вованья, нам навязанных? Ну так сними их - ты, всемогущий, в том числе и внутри самого человека сними, что тебе стоит! По-настоящему спаси, чем провинилось созданье твое, этот самый сапиенс, в корчах живущий, в страданьях, - свободой воли, тобой же даденной и крайне сомнительной, кстати?! И какая, к черту, свобода ему, от всего и вся зависимому?! Или что Адам согрешил, пал?.. Не смешите меня! Вся теодицея, все проблемы добра и зла от бога начинаются и на нем же и заканчиваются, на него закольцованы, замкнуты - минуя человека, какие там еще, к чертям, адамы-евы!.. - Его опять прямо-таки несло - словами, самим кощунством этим бесстрашным, давно утратившим всякую опаску и потому пренебрежительным, презрительным даже. - Чтобы не спасать - не надо бы создавать эту парашу, мира этого, недоумка и недоделка одновременно, ведь бездарного же. А нам живи тут, расхлебывай…

- Лихачите, Владимир Георгич? Боюсь, лбом, интеллектом это не прошибешь…

- А мне, пардон, плевать! Лихачу, потому что мне - лихо… Лышеньки мэни. Бутлегер у Хэма хоть при смерти, а скумекал верно: человек не может один ни черта. Только соединенье частных воль в одну что-то еще сдвинуть может, решить, это даже муравьи знают, пчелы. И если уж замахиваться, то… Можете себе такое представить: единый коллективный, на протяжении десятилетий, самое меньшее, действующий разум? Который последовательно претворяет, развивая и осмысливая все глубже, ту самую идею, о какой вы так печетесь? Возможности - вот ведь что влечет…

- Лишь бы не сумма нулей, - не то что пошутил, но от иронии не отказался Базанов. - Кадры в дефиците ко всему прочему. Личности. Значит, все же масонский вариант?

- А почему не эрэсдээрпэ - с ма-аленькой такой приставочкой «бэ»? - показал несколько расплющенными на кончиках пальцами, засмеялся Мизгирь. - Почему не… не «Молодая гвардия» даже - не мальчише­ская, разумеется, а с совершенно другим вооруженьем и тактикой? Важна же не столько форма, сколько содержание, та же цель.

- Важен сплав формы с содержанием, разнобой тут губителен тоже… - И, переждав его: «Да-да… вы правы вообще-то!» - решил и другое сказать, поточнее выразить: - Организации такого рода, Владимир Георгиевич, это ведь инструмент насилия - и прежде всего над адептами, членами своими, как тут ни крути; одним товариществом добродушным не обойдешься, иерархия понадобится. И как, скажите, добровольную дисциплину, послушание согласить с жесткой организационной структурой? А ведь безусловная тайна, на которой вы настаиваете, вместе с исполнительностью большевистской предельно ужесточит ее, это надо сознавать… И тут нужна станет очень сильная, волевая идея объединяющая, мотивация - и ее ведь тоже выстроить еще надо, до адептов донести. И самых адептов поискать - днем с огнем… - Собеседник слушал, глаз не отрывая, молчал. - Не знаю… Да и логика развития, согласитесь, результат эволюции организаций таких чаще всего нехорош, это если мягко сказать, вырождаются быстро - в сектантство, в тотальщину внутреннюю и всякое такое прочее. Декабристов хоть возьмите хваленых - чего там больше было, правды или интриганства отъявленного, вранья? Благородст­ва или подлости, в верхушке особенно?

- Но это ж они, а не мы, лучшим своим жертвовали!.. - встрепенулся, с полуоборота завелся Мизгирь. - Это они на отчаянное решились, на перемены - и кто же знает, хуже стало б, лучше?! Никто не скажет.

- Как это - не знаем?! Семнадцатый и показал: некуда хуже! А до них еще - во Франции, пятую в ней часть населения изничтожили… пятую! - разозлился Базанов. - И никакая это не жертва была у Пестеля, у головки заговора, а ставка в игре, в авантюрной - высочайшая! На диктаторство, уж не меньше. А на первых же допросах посдавали друг друга до единого… Нет, лжи развесистой и внутри декабризма, и вокруг него - немерено, самой что ни есть либеральной, советской тоже. Темное это дело, заурядным предательством от него несет, накрутили-то их на подрыв, как игрушки заводные, во Франции той же, молодых дурачков, в побежденной вроде бы… и направляли оттуда же, есть такие данные. Такая ж либеральщина, как и нынешняя, не умом своим жили, а интересом корыстным, властным. Свободолюбцы, а как торговали крепост­ными своими, так и… - И посбавил горячности, ни к чему она была сейчас. - Нет, если и брать их за пример, то за отрицательный… миф же, типичный. И то, что предлагаете вы…

- Да не предлагаю вовсе - советуюсь скорее, очень уж идея сама заманчива, возможности. Можно сказать, мечта моя - подзадержался, как видите, в мечтателях. А вы, оказывается, больше моего успели подумать над этим… глубже, да, и теперь моя очередь, загрузили вы мне чердак… Нет, какое тут, к чертям, масонство, в дыре-то нашей. Не до изысков гуманитарных. О другом совсем речь: как выстоять нам, русским, формы сопротивленья найти какие… тошно, понимаете?! Наливайте, что ли… В дыре да с нашим простодырством, вы правы, и людей-то найти - проблема… Почему я и к вам.

- Дыра как дыра, - согласился Базанов, даже и вздохнулось невольно. Отказывать ему он не собирался пока, а дальше время покажет. - Думать надо, это уж в любом случае - надумается, нет ли. Но трудностей внутренних здесь, может, побольше будет, чем внешних… да, больше, это не шайку сколотить. Ладно, а то за разговорами и дело забыли… - Пить не очень-то и хотелось, лучше бы - с устатку, в Заполье добравшись; но плеснул себе малость, за компанию. И вспомнил, для перемены затянувшегося и чем-то неприятного ему разговора годилось: - А кстати, хотел же сказать вам: ведь Адам к лику святых церковью причислен, с Евой вместе… не знали?

- Разве?! - удивился очень тот; и хлопнул себя в лоб, закатился хохотком придыхающим. - Жизнь дурака полна открытий… Он, выходит, в раю давно с этой… с первобабой - а мы тут отдувайся до сих пор?! Хор-рошо-о… нет, ну это просто гениально! А нам, а человеку глиняному, ведь же из праха, из грязи в прямом и переносном смысле сделанному, все мыслимые и немыслимые условия для греха здесь, так? Для вольного греха, а в особенности невольного, чтоб уж мимо ада - никуда… ах, хорошо! Утешает, что мы в нем, земном, уже и обвыклись давно, как дома, да и весь-то вещный этот мир - не формованная ли грязь? И вся его атомарная и прочая всякая сложность дерьма не стоит, если в нем высшее крайне унизительно и бессмысленно с низшим уравнено, если душа, дух попирается и убивается нещадно, что комара ему прихлопнуть, что человечка… - Все-таки непривычной оставалась для Базанова эта психическая, почти истероидная подвижность его: только что хохотал, слезку смеха убирая пальцем, и вот желчно уже губами жует, бутылку встряхивает темную, смотрит на просвет, всем и вся недовольный… кого напоминает? Да Сечовика же. Вот, пожалуй, собратья кто - по духу непокоя фатального, при всей-то разнице между ними и жесткой убежденности каждого в своем, которая и должна бы, казалось, давать его, покой, хотя бы относительный… Или все же не хватает уверенности, убежденности этой самой, и не Сечовику, нет - Мизгирю? Неладно живет, и как раз энергетика неза­урядная в таких случаях лишь усугубляет все… А он между тем, стол их оглядывая с плохо скрытым отвращением, говорил: - Это и объяснить может, к слову сказать, почему преступники, будучи вполне даже верующими христианами, интуитивно не очень-то и боялись его, ада: дальше фронта не пошлют… Слушайте, у меня идея. Уж не взыщите, злоупотребляю идеями ныне - ну да ладно. У Алевтины в выставочном какая-то делегация сейчас с культпрограммой, из этих, забугорных, хотя все бугры уже и срыли подчистую… Сколько на ваших? - Часов не держал он, переносить их не мог, о чем и высказался как-то: «Пространство я кое-как еще терплю, с ним возможны компромиссы: одолеть, ежели посильное, или хоть сократить, или заглянуть за него чрез оптические и прочие приборы… Но что такое время - не знает никто. Это какая-то в высшей степени мерзкая и неотвратимая данность творения, от какой никуда не убежать же, не скрыться, разве что в сон - опять же на время! - либо, может, в безумие глубокое, чтоб уж не достало… Необратимость его, непоправимость убивает нас верней раковой опухоли… оно и есть саркома творения, все в гниль разъедает, превращает в прах, ни пирамидами его не обманешь, ни… Я б его в обратную запустил - чтоб само пожирало себя!..» - Должно быть, освободилась уже, и не навестить ли нам по-братски ее? Там и выставка новая какая-то - да, реалистов, она говорила, и кабинетик у нее не без приятности. А растворимый кофе я как-нибудь переживу. Пойло и прочее беру на себя, поскольку идееносец. Звоним?

Да почему бы и нет, тем более что несколько уже раз отговаривался, обещал Алевтине и снова отговаривался. Впервые, может, за много месяцев клятого Мизгирем времени оказалось у него больше, чем надо, чем хотелось бы, не статью же сидеть вымучивать в ожиданье автобуса, не рефлексии осточертевшие перелопачивать… А Владимир Георгиевич уже номер набирал, а набравши - сказал:

- Если молчите, значит - не возражаете, так я счел… так? Ну и… Лапушка, ты? Здравствуй, радость, жизнь моя! Что у тебя, культуртрегеров выпроводила? Как это собираешься уходить? Не моги! Мы грядем, с Иваном Егоровичем… да, тотчас. Через прилавок, не заботься. А-а… ну, вызови. Главное, жди, другого от девиц мы не требуем. Да-с, и презумпцию невинности тоже помним, блюдем, мы ж гуманисты, лапа. Чмокаю - и мы уже в пути!..

И запер сейф, шляпу свою небрежно на голову надвинул. Базанов наспех посовал все в холодильничек редакционный, ногою подпихнул под стол портфель с глаз подальше, огляделся в себе и вокруг… Все?

Окончание следует.

Максим Леонидович Яковлев родился в 1955 году в Москве. Получил художественное образование. Работал художником-оформителем и дизайнером. Писатель и публицист. Автор книг «Время дороги», «Ничего не бой­ся», «Димитрий и Евдокия», «Слово о святителе Филофее, который Си­бирь крестил». Публиковался в журнале «Фома», в сборниках прозы и поэзии, периодических изданиях в России, Белоруссии, на Украине, в Болгарии, Америке. Член Союза писателей России. Живет в Московской области. В журнале «Москва» публикуется впервые.

В годы отрока Варфоломея

Глава первая

Русь, конец ХIII века

- …Креста на тебе нет! Пусти, Марей!.. Ты что деешь, куда лезешь, спятил, что ль? ты что надумал-то?! Окстись!..

Марей, княжий конюх, боролся с женщиной в углу амбара. Сорвал покров с неё, бросил на пол, стараясь удержаться сверху…

- Не всё тебе церковной девкой рядиться.

- Кому говорю, охолонь, бесстыжий! Уберись от меня!

- Ишь ты… ишь, гордая. Холопкой была, забыла?

- Врёшь, я дочь моложского посадника, отец при старом князе в стольниках был.

- Был, да сплыл, да след простыл.

- В татарщину он… в Орде сгинул… пусти, лиходей, кричать стану!

- Сгинул, ага, с княжей казной заодно. Не с того ль тебя сродничек твой в работу холопью сдал, на откуп-то?

- Я вольная.

- Знамо дело, вольная, покуда тебя княжич с гриднем своим не снасильничал, да в церковь и сбагрили втихаря, в просвирню прикладницей. Аль не так?

- Пёс ты! пёс паскудный!

Женщина вырвала руку, но Марей перехватил её, заломил с хрустом.

- Шалишь, Огняна, шалишь…

- Ирод, бес!

Она извивалась под ним, билась в пол.

- А с княжичем, поди, уговор был? И за должок родительский рассчиталась… Что молчишь?

- Прочь от меня, жаба, холоп вонючий!

- «Холоп», ишь ты, «холоп»… А кто не холоп-то ныне? Теперь все холопьями стали, и князья, и бояре - все под татарами…

- Отпусти, окаянный, грех ведь! Люди!!!

Марей схватил пук соломы, заткнул ей рот.

- Грех, говоришь? А что не грех теперь? Все грешат, и всё можно, Огняна, вся Русь во грехе… А наш грех ещё поди докажи-ка.

- Руку!.. руку выломал…

- Сон видел: ты татарам досталася, с тех пор как чумной везде за тобой хожу… - шептал ей в ухо. - Огняна, всё грех, сам не знаю, что дею, не могу я жить!..

Раскидавшись в страсти и ненависти, оба не слышали заполошного воя и криков, долетавших снаружи. Не слышали - словно на самом глубоком дне или в гробу…

У неё уже не было сил, только клокот разбитых, искусанных губ:

- Марей! Марей, побойся хоть Бога!

- Какого Бога?! Ты что, Огнянушка… Нету Его! Не нужны мы Ему стали. Может, и был когда, а теперь всё, нету. Нету!

- Не дамся, холуй! - последняя, отчаянная её попытка.

- Рви, кусай меня, рви до крови, любо мне!..

По селу метались в ужасе люди, выбегали из домов и бросались обратно…

Марей грубо дёрнулся, зарычал:

- Всё, Огняна, всё… я твой князь!

- Господи-и-и!!

С улицы разом поднялись топот и свист. Запахло дымом.

Марей тяжело отпрянул, поднявшись, глянул в окошко:

- Татары! - пискнул по-бабьи. - Церковь зажгли!

Уже трещал и стрелял огонь, рвался бешеный гул, смешавшись с чужою гортанной речью… Женщина привстала на корточки, отрешённо запахивая на себе одежду. Марей заметался:

- Пропали мы, пропали! Некуды нам! Уже тут!.. - он впопыхах натянул рубаху и замер.

Было слышно, как кто-то снаружи подступил к двери; стоял на пороге, но не входил.

- Всё, пропали.

Она успела накинуть убрус. Марей рванулся к углу за дверь, но зацепился за крюк, рванулся ещё, и крюк пропорол рубаху между лопатками…

- Сыми… сыми меня! - забился, сипя, её насильник.

Женщина пыталась помочь, но ничего не получалось.

Кто-то ударил в дверь, она медленно отворилась, прикрыв их от залпа света и дыма… Появилась икона «Спас Ярое Око». Огняна охнула, пала на колени. Марей осел на крюке…

- У-у… Кайса, кайса!

За иконой гыкал, смеялся, оскалив зубы, татарин…

Горели избы, дворы… Кружился хлопьями пепел, слетая на тусклую доску иконы, на припавшую к ней голову Марея, на его кудлатый, плоский затылок… Откуда-то вынесся на коне татарин, подхватил за волосы отсечённую голову и понёсся с нею в конец села. Там - вопль и стон, сгоняют женщин и скот, тащат, разбирают добро; татары кричат, суетятся между повозками; ревут верблюды… Детей бросают в огромную корзину-арбу: кого постарше вяжут спиной к спине, лупят плётками… Весёлый татарин кружит с головой Марея, пугает, не давая никому разбежаться… Грохочет гром, ветер разносит пыль и солому, треплет одежды… Тёмный ливень обрушивается на село, на людей, всё скрывается из виду, ни земли, ни неба…

Глава вторая

Варницы. Никольская слобода под Ростовом. 1321 год

- Стефан, Стефан!

Стефан, старший сын ростовского боярина Кирилла, обернулся с коня. К нему со всех ног подбегал малец-подросток.

- Петян, ты откудова?

- Мы на выселках в горелки играли. Ещё из лука стреляли, я дальше всех стрельнул! Манька-дуруша листопадничка поймала, у него уши сущий пух! такой чеберляйка!.. - задышался с бегу. - Я тебя с далёка углядел! Стефан, ты мне острожку зачинишь?

- Зачиню. А Варька где? всё дома торчит?

- Тама, грамоте учится. Стефан, возьми меня на-конь.

Старшой нагнулся, помог брату забраться, усадил впереди себя.

- Всё мается, не даётся нашему тюхе грамотка-то, - улыбнулся Стефан.

- Маманя корила его. Долбит, долбит по слогам, а не чтёт; насилу два стиха постиг. Он и ночь молится, плачет, никак не сподобится. Жаль его, да?

Стефан дослушал, спросил:

- А слыхал, как я на праздник стихирил?

- Слыха-ал! Прям так соловисто, чисто-чисто! Все сказывали, краше никто не чтёт!

Поднялись по взгорку к березняку, встали над речкой, над жнивьём с перелесками. Вышло солнце, всё вспыхнуло красками…

- Петян, гляди, как у нас! Тебе тут и злато, и сребро рекою горит, и синь-бирюза небесная…

- Ага, - шмыгнул носом младший. - Стефан, ты с Ростова, да?

- Не, с Варниц, отец посылал. Заутра обоз отправляем.

- В Орду?

- В Нижний, по Волге. А там, может, и в Орду. Эх, кабы наше всё было, без всякой дани, знатней бы нас во весь Ростов не найти!

Младший щурился на блескучую рябь реки. Стефан подстегнул коня.

- Отец дома ныне? - спросил.

- Дома. - Мальчик показал куда-то рукой, вскрикнул: - Стефан, глянь, глянь! Кто тама?

По выгону растекалась клином толпа людей в пёстрых одеждах… Стефан натянул повод, приподнялся на стремени.

- Да то ж слободские, не бойсь.

- Стефан, а куды они?

- Кажись, сватьба. Вишь, к дубу подались…

- Зачем к дубу?

- Веселие будет! Ну-ка, слезай, брат, тут недалече до дому, через запруду. Вон уж посад наш видать. Небось натрясся, гузку-то набил себе?

- Не, я ещё могу.

- Слезай, слезай.

- А ты?

- Поеду гляну.

Мальчик спрыгнул, махнул рукой старшему брату, помчал по тропке к дому.

Стефан вдруг оборотился ему вослед:

- Стой!

Петька услышал, застыл как вкопанный.

- Братка! Скажи отцу, Михал Авдеич соли просил, крупца, полдюжны кулей взаймы - ему для тузлука, а коли надо, то может ряпушкой дать, они с Плещова едут. Тогда, скажи, пускай возницу пошлют к нему, он в монастырской даче ночует, что на Усретенской, понял?

Петька быстро кивнул и припустил дальше. Стефан поскакал краем поля к одинокому дубу, широко раскинувшемуся у самой опушки. Скоро подъехал к крестьянам, собравшимся под его ветвистым, мягко шелестящим куполом, словно под облаком.

Бабы пели песню. Свадьба встала большим полукругом, обступила кряжистого попа в красной войлочной шапке, державшего перед молодыми икону. Жених ещё отрок, годами юнее Стефана, невеста и того младше. Поп обратился ко всем, поднял икону:

- Соделал Божа наш небо и землю. Землю усадил садами, всяким деревом. Соделал Божа Адама. Адам ходит один по земле, плачет горько: «Что мне до неба и до земли, нет у меня милой помощницы!» Взял Божа ребро Адама, сотворил жену, и сочетал их Божа в едину плоть. «Плодитесь и умножайтесь!» - воскликнул он и, шагнув, что-то сказал молодым.

Жених с невестой, склонив головы, преклонили колени.

- Божа дал нам двух молоденов хрыщоных, чистых голубев непорочных! - снова возвысил голос крестьянский поп. - Стали дети наши перед нами на серебрян стол, под зелёный венец, просят себе прощения Божа, у земли, у неба, у своих рода-племени, у всего мира руського. Случи, Божа, два маладенца в одно место!

Тут выступил статный мужик с лентой через плечо, закричал в небо:

- Батько родный, Козьма-Демьян! бласлави Божей да скуй ты нам сватьбу крепко-накрепко, вечно-навечно! абы солнцем не разсушивало, абы дождем не размачивало, абы ветром не раскидывало, абы людие не разсказывали!..

Поп осенил молодых иконой и наперсным крестом, они встали на ноги, приложились к кресту. Поднесли им венки, сплетённые из ржаных колосьев с цветами.

- Дай им, Божа, от росы небесныя свыше и от тука земнаго! Да плодятся и множатся, и скот их, и жито, и всё добро! Поменяйтеся крестами, - шепнул им.

Жених и невеста стали снимать с себя нательные крестики, торопливо менялись ими…

- Божа Единой, сочетай Иване Агапу! Сочетай Агапе Ивана! Совенчай их в едину любовь, в едину плоть, соблюди их, Божа, в мире и жалости!..

Надели им на головы венки. Поп соединил их правые руки.

- Чти мужа, он тебе муж теперь и покров, слушай его, - сказал ей.

- А ты жалей её. Она же немощь твоя и похвала, - сказал ему.

Оба они - сама важность, а в глазах - испуг и растерянность. Поднесли им чашу к устам, и пили из неё. Мужик с лентой сломал по дубовой ветке, подал попу, тот заговорил нараспев:

- Божа неба и земли! Ты ести Живот вечный и древо жизни, на нем же прославися! Бласлави их древо из рода в род, и крепость в веки и веки! Божа, дай им… - поп вдруг запнулся, помолчал и произнёс со вздохом: - Деток своих понянькать, да на своём хлеб-соли поднять. Не торопи их срока…

Вставил ветки в венки молодым. Тут же взяли они по свече. Поп, подняв их скрещённые руки, положил себе на правое плечо и повёл во­круг дуба; запел «Исайя, ликуй!..» Мужик пошёл рядом с ним, покрикивая:

- Батько родный, Козьма-Демьян! скуй нам сватьбу!..

Стефан не сводил глаз с проходивших молодожёнов. Не заметил, как возле него оказался отделившийся от крестьян человек.

- Доброго денца сударику нашему! - обратился к Стефану слобод­ской старшина; на голове колпак с листьями, с яблочками…

- Анфим? На силу узнал тебя, - рассмеялся старший Кириллович.

- Дай Бог здоровия отцу государину нашему Кириллу с матушкой нашей Марией и всему дому его!

Стефан нагнулся к нему:

- Анфим, ты с ними?

- Да как же ж, кум-ти сына женит, Иванку. Не признал? А что у дуба венчаем, дак сам знаешь, куды крестьянину в церкви-ти сватьбиться, не по нашей кости мясо-ти, мы уж по древле обычаю своему.

- А поп что тут?

- Так мы разве ж нехристи? А поп-ти Устинский, Петряй привёз ради свата. Петряй-ти справный мужик, вон он с лентой, голосит, он у князь Лександра в людех, со своей деревенькой…

- Я и гляжу, не из наших поп-то.

- Не наш, не наш, с Устья откуда-ти. Пойду, сударик мой, молодых величать.

Обойдя вокруг дуба третий раз, поп подвёл новобрачных к толпе кресть­ян. Перед ними расступились. Снова запели бабы. Бросали на головы молодым хмель и цветы… Двинулись с песнями в сторону слободы.

Анфим показал попу на Стефана:

- Нашего боярина Кирилла сын. А другой-ти их - Валфромей… слыхал небось?

Стефан придержал коня, прислушиваясь. Поп спрашивал:

- Валфромей? И что сей? Который Валфромей? не упомню… Погодь-ка, неуж тот самый?

- Евонный брат родный, он и есть!

- Он ли в утробе матерней верещал?

- Он! сам слыхал, Христом говорю. На Троицын день стояли, он криком как даст из брюха за Евангелем! Матка его, боярыня Мария, со страху-ти себя не чуяла. Потом ещё раз, за «Херувимской», из нутра гласил! Тут уж все оробели. Насилу её в притворе в разум вернули…

- Говорят, яко глас трубный рыкал: «доколе!»

- Да брешут, блажил, как дитя блажит, но яристо, трикратно, как Бог свят!..

- И что сие?

- Неспроста, говорят. Может, что и будет…

- Божа знаменье, мните?

- А сам как смекаешь?

- Дива много творится. Вон в Боголюбове было тож, уродился малой с золотым челом, осьми лет любую порчу, любую напасть отваживал, беды не знали; а зиму пошли они в лес, так волки всех и порезали, а ему одному поклонилися. Теперь он у них за господаря волчьего… да там, говорят, и литвой попахивает, одно изуверство творят, без жалости - мало что зарежут, так ещё разденут донага, и до жон падки, на мёртвых сором творят…

- Упаси Божа! О Валфромее не леть и помыслить сего!

- Там поглядим, что из него выклюется. Где он ныне-то?

- В дому у отца, поди. Да вон усадьба-ти ихняя, туда и идём ко двору, блаславиться отеческим, сам и узришь его.

- Неча мне соваться под всякий спрос, я уж напрямки, к родителеву брашну пущусь, подале от боярской милости. Вы уж сами ступайте…

Стефан выпрямился в седле.

- К нам, значит, - сказал себе, стеганул коня и поскакал, уже не оглядываясь на свадьбу.

Въехав на двор, Стефан спрыгнул с седла:

- Муса! примай Грачика!

Вышел хромой татарин, осклабясь на своего любимца. Муса служил дому их ещё при деде Стефана, сбежав из Орды от хана Тохты.

Под навесом амбара стоял десятник с холопом, щёлкал на счётах:

- К тому ж три четверти кади ржи, по семи гривны кун… того скопом будет рублями полста пять гривен с добавком дванадесяти резаны…

- Касьян, отца видел?

Касьян повернулся к Стефану:

- На тереме, с гостем он.

Стефан поднялся на отцовскую половину, вошёл в горенку. За столом боярин Кирилл рассматривал листочки слюды; выбирал, относя на просвет к окну. Возле него человек некий в ферязи держал лоток со слюдой.

- Чешуйчата…

- Стрекозиное пёрышко, Кирила сударич, так и сквозит, ганзейский товар! Всё чисто наблюдать можно! Царевич Игнатий себе оба яруса застелил, и владыка тож…

Боярин посмотрел на свои окончины, сравнивая.

- Мои послепше вроде, - сказал.

Заметил Стефана. Заметил его и гость, поклонился с улыбкой. Боярин отложил последний листок:

- Сочтёмся, беру сии.

- Того ровно полтретьядцать без одного, боярин.

- По осьми за четницу?

- По уговору.

Стефан делал знаки за спиной гостя.

- Добро. Погоди пока тут.

Боярин вышел в комнату. Стефан за ним и тут же заговорил:

- К нам сватьба, Иванку ожанили, песошинского, Анфимова сродника, ряженые… там поп с ними Устинский, скоро будут!

Боярин Кирилл открыл ларец:

- А посажёным кто?

- Не знаю, тять, Анфим будто.

- Опять у дуба хороводились. В малой варнице почему желоба не сменили? - спросил, отсчитывая серебро. - Дождь был?

- Не было. Я не знаю, там дядя с Онисимом остался…

- Сам-то чего на сватьбу пялился, охота была?

Стефан не ответил.

- Ладно.

Ссыпал серебро в мешочек, поглядел на сына:

- Пойдём-ка, нужен будешь.

- Тять, а к Михал Авдеичу-то посылали?

- Послали.

Вернулись в горенку.

- Здесь всё, по уговору. Стефан, проводи гостя, там на заднем дворе повозка их, погляди, всё ли поклали княгине-то: солонины три бочки, бочаток мёду и туесы с морошкой, с черникой… остальное с обозом. И скажи Прокшичу, чтобы забрал слюду, и пусть возьмёт кузнеца, а он снимет мерки с окончин на новый терем. Ну, с Богом. Княгине нашей поклон земной от нас, негодных слуг княжих. Обоз заутра отправим, как урядилися, передай.

Гость ответил:

- Прощения просим, а желаем во всём Божьей милости, - поклонился, коснувшись пола.

Стефан проводил его до крыльца. Боярин прошёл через сени на гульбище, встал, глядя на свадьбу, приближавшуюся с просёлка…

- Гуси белы из-за гор, гуси белы к нам на двор, - пробурчал в бороду.

Уже долетало пение; сбегался народ с проулков… Постоял. Спустился на женскую половину. В комнате две приживалки раскатывали бисер, нанизывая нити. Вошёл с улыбкой, они тут же поднялись с лавки.

- Голубушки-трудницы наши. А чтой-то у вас так тихо, Василина? Али опять студенца хватанула?

- Ой, Господь с тобой, батюшка! Я теперь одно парное разве что пью… смеху-то! - прыснула вспомнив о вчерашней оплошке.

- Сидят себе втихомолочку, не поют, не бают…

- Матушке занеможилось, к себе пошла.

- А, вот оно что.

Вошёл в опочивальню, нагнулся к боярыне:

- Маруся…

Она протянула руку:

- Спаси Боже, заглянул ко мне.

- Голова? Колесаиху позвать?

- Да не надо, я уж так прилегла… Печаль изболелася за него, за чадо наше неразумное… Сил нету боле.

- Варфоломей, что ль?

- Что нам делать, отец? - отняла ладонь от лица. - мало что грамоте неспособный, ведь все чтут, все погодки его как горохом сыпят, он один неук, не слагаются у него слова из буквиц - сколь ни бьёмся, а толку чуть, так ему ещё втемешилось голодом себя морить, за целый день ныне полситничка да квасу попил - еда ли? С поклонами с этими… я уж от Петруши знаю, всю ночь напролёт поклоны отбивает - это где видано? Все уродились не хуже других, родителям в радость, один он у нас…

- Дури я не вижу в нём, беды нету, что тих да набожен, и грамоте выучится как-нибудь, Бог даст. Ты уж так-то не изводи себя.

- Говорила с ним, да вижу, что проку нет. Весь как в воду опущенный, ничего не слышит. Я и сама-то молюся и страшуся за него, Кирюша!

- Где он?

- В закуте своём, всё там сидит. Поговори с ним.

- Добро.

- Ты не ругай его, ему уж и так-то досталось. В кого он у нас такой - не знаю. Не знаю…

Кирилл поднялся, держа её руку:

- Маруся, там сватьба к нам, надо бы дать чего, ты скажи…

- Сватьба? А кто ж сватьбится?

- Да бог его знает, Иванко, Анфимов сродник якобы.

- Анфимов? Не Иванко ли песошинский?

- Да вроде.

- Так я их знаю, отца его, Нефёда, он нам рыжиков приносил на Филиппов пост, помнишь, полную бертяницу? свежих где-то добыл. Иванко, значит, не рано ли? А кто жонка-то?

- Не знаю. Ты скажи, что надо, там Василина…

- Сама пойду.

Боярыня встала, вышла в комнату. Приживалки отложили работу, помогли ей надеть телогрею; увела их с собой. Кирилл спустился во двор, кликнул Касьяна. У ворот густела, колыхалась с песнями свадьба, подталкивая вперёд молодых…

- Касьян, возьми холопа на сытный, пусть выкатит им бочонок вишняка, не из старых, а сам знаешь.

По ступенькам спускалась боярыня; показалась с подарком в руках Василина, подпевала на ходу:

- «Виноградье красно-зелено моё…»

Открыли ворота. Кирилл с супругою ждал на крыльце, наблюдая за свадьбой, за слугами. Подбежал Стефан, встал позади отца. От крестьян выступил Анфим без шапки:

- Кланяемся государину нашему Кириллу с боярыни Марии и всему дому его. Просим всем миром, бласлави детей наших своим отеческим! Вот муж да жена новожёны…

Петряй подвёл к крыльцу молодых.

- …Иванко с Агапой, под твою боярскую милость, прости нас, Божа!..

Кирилл поднял руку:

- Храни вас Бог! Живите мирно, не ссорьтесь.

Боярыня глядела в улыбке. Подарили им отрез полотна, повойник с узорочьем…

- Агапья, а чтой-то я твоих батьку с маткой не припомню?

- Сирота с пелён ещё, - ответил Анфим, - кума моего Нефёда выкормок, родителя Иванки. Взял её в дом свой, вместе и выросли… там-ти ещё трое девок малых, а кроме них у неё нету-ти никого.

Анфим оглянулся на шум, кто-то крикнул:

- У ней брат родный есть, Любим. Ево в тое лето Хозря с баскаком в Орду увёл, почитай всё село их…

Боярыня повелела о чём-то на ухо Василине, и та ушла. Кирилл обратился к Анфиму, спросил:

- Что там за поп у вас, откудова?

- Поп-ти? Дак мы не вемы, явилси откуда-ти…

- Пиво-то не подсычивай.

- Петряй привёл, - показал глазами.

Петряй шагнул с поясным поклоном:

- Всем веселием чести просим!

- Чей будешь?

- Мы люди углицкие, а сами из ловчих княжих, Олексовы, дело знаем, а свояченица моя сынку женит…

- Попа ты приводил? Кто таков?

- Поп наш, крестянский, простой.

- «Крестянский»… Боле не приводи. Слышь меня?

Принесли нитку жемчуга с запонками, боярыня отдала Агапе, поцеловала её и Иванку:

- Бога не забывайте, и Он вас не забудет, обережёт…

Кирилл ответил поклоном, сказал, отпуская свадьбу:

- Ну, ступайте с миром, Бог с вами!

Свадьба загудела, двинулась восвояси. Ворота закрыли.

- Гуляй, слобода!..

Запели:

Ты зоря ль моя, зорюшка,

Зорюшка вечерняя…

Он ещё раз перекрестился:

- Смилуйся нам, грешным, Господи!

Поднялся по лесенке к себе в комнату, расстегнул тугой ворот, сел.

Писал грамоту…

«Кирилл худой раб Божий аз же Феодора княжий слуга боярин Ростовьский с Никольская слободы владыке и господину нашему…»

Застукали по доскам шаги, вбежал Стефан.

- Там гонец с Переславля.

Кирилл продолжал писать.

- Тять, отправь меня с гридью заместо Онисима с Миной, говорит, возьмёт, ежли ты…

- Где там браты твои?

- Пётр с Прокшей, секирку строгают с клёна.

- А Варфоломей?

- В молельне, с маткой… Тять, ну с Миной же можно, я его слушаться буду. Ты-то в моих летах уже с дружиной водился, сам сказывал.

- С Переславля, говоришь? Зови.

- Ну, тять!

- И запояшься, ходишь как маклак.

Стефан рванулся за дверь, сбежал, грохоча каблуками. Кирилл убрал грамоту, застегнулся, - гонец уже стоял за спиной.

- От Протасия, боярин. Велено передать: «Готовьте великий выкуп, паче прежнего, за убийство ханских баскак князю московскому Ивану с малой ордой, и то аще хан на том смилуется: а имеем известие, Ахмыл большую рать набирает. А коли на Русь пойдёт, то сам и смекай, чему быть у нас, и что сотворится вам, и каковы дары послу великие и многие, опричь выкупа, сбирать надобно. К тому упреди сродников наших в Завражье и на Успенском, да бегут все, а в Ярославль не идут. Так что в лютости их надежды нету, разве на Христа Бога и Матерь Его».

Кирилл спросил:

- Всё ли?

- До единого слова, боярин.

- Посылали ведь мы дары-то, ещё с тверскими, по зимнику. Стало быть, не задобрили, мало им.

Гонец молчал.

- Ну, спаси Бог тебя. Ступай в гридню, повечеряй с моими. А то баньку стопили…

- Вдругорядь, боярин. Прощения просим, а мне вертаться велено. Передать ли чего? ты сказывай, доведу точь-в-точь.

- Протасию поклон от нас, не забуду сего. Боюсь, князья наши не сговорятся, каждый свой выкуп потянет. О Прохоре-владыке мыслю, ему скорее внимут, но Москву слушать не станут. Вот так передай.

Гонец вышел. Кирилл опустился на лавку, скрипнувшую под ним. В дверях показался Мина, княжий стольник.

- Заходи, - вздохнул боярин.

Он шагнул, присел рядом.

- От Даниловичей? Я так и знал.

- Рати ждать вскорости от хана.

- Не так от хана, как от Москвы, поди. Уж Гюргий точно мимо нас не проскачет! Да он и науськал, как Бог свят, у него не заржавит, зятёк наш ордынский… И что сулят нам?

- Гюргий в Новгороде, от свеев волости отбивает, не до нас. Выкуп готовить, вот чего следует, дары свозить, серебро угребать до последней гривны…

- Ага, дары, не Гюргий, так Иван, тот и вовсе не промах, он под эту дуду всё и заграбастает. Слушай их больше, они насоветуют, как нам сноровистей без порток остаться. А там и новый выход ордынский отправлять, дани-то нашей нам никто не отменит, а всё лето дожди лили, третий год недород, где потом собирать будем? Кому закладываться? кто выручит? Тверь нет, и Новгород нет, и Бог не выручит, сам знаешь, что так и есть! Один только князь Иван, боле некому, чай, не оставит нас, радетель за землю Русскую! Вот тогда он за нас и возьмется, «выручатель» наш, он не оставит, уплатит за нас, даром что Калита, за все должочки, за все недоимочки наши, за всё уплатит; он не оставит нас, не-ет, он всех нас с потрохами на откуп возьмёт за то! Вот помяни моё слово, Иван с ордой и придёт, первый в её охвостье притащится!

- Дай Бог, чтоб Иван. Может, не такой страшной кровью расплатимся. У него тут и вотчины есть…

- Всё одно всего уезда не уберечь от разора, и посады пожгут, так хоть казну сохраним!

- Сохраним… А грады? монастыри? а Ростов?! Всё им предать без остатка, всё кинуть на злобу их?

- Нам не впервой, рассыплемся по лесам, по болотам да по займищам схоронимся, ищи-свищи нас! Авось не всех изведут, не всё порушат и поругают, авось косточки да останутся, а там и мясцо нарастёт, было уж.

- Их ярости без откупа, без серебра не унять, татары пустых дворов не любят, крови без берегов прольётся… они ведь дальше пойдут по волостям жадность свою сытить, сего ли хочешь?

- Не хочу, а что Москва своё не упустит, знаю, округ Твери небось в две косы всё повыкосят, а с ней заодно ж и нам достанется!

Кирилл поднялся:

- Вот и я о том веду. Ехать надо. Езжай-ка ты не мешкая со своими, опредь обоза, я Онисиму своих гридей придам, управится. Каждый час дорог, ещё пока там уладятся да соберутся. Моё слово ты знаешь, так и скажи, коли сам не поспею: лучше русским серебром, чем русскою кровушкой…

- А сам-то куды?

- К владыке нашему, Прохору, в своём дальнем сельце сидит, да кабы не хворым застать его. Разыщи Аверкия наперво, к князю без него ни-ни…

- Да знаю. Князя тоже пойди-достань, не сидится ему на месте, бают, где-то за Туровом на крестинах, с малым княжичем своим, Андрейкой.

- Ну, Аверкию-то ведомо где, укажет. Обмозгуйте дело. Князю бы нашему распрю с братом родным похерить на время да общим выкупом выступить, а не искать своего бы. С Константином не худо снестись об сём.

- Как же, жди от щуки яичка, Константину за давешнюю обиду на нас Москва как раз угодится, его половину, поди, не тронут.

- Ростову раздельно не устоять.

Мина встал:

- Ты как хошь, боярин, я и своё слово скажу. Нечего нам под Москву подлезать, а ежели что случится, сей кровный грех на ней и повиснет! Тверь ещё возьмёт верх, отмстит за Михаила, и в Орде ещё ханов много, разных, авось не всех подкупили-то, настанет и наш черёд, а покуда пускай, пускай прут, пускай идут… Мы к ним тоже не цаловать их придём! Бог, Он всё видит, от Него не откуписся!

Кирилл не ответил. Мина шагнул к двери, остановился:

- Не в укоризну тебе, боярин…

- Да будет.

Постояли молча.

- Видел, как тут малой твой, Варфоломей, с котёнком игрался; правду ль говорят, его звери слухают и будто матерних сосцов не брал? Бают, одной святою водою вскормился. Ты прости уж, всяко морочат…

Кирилл улыбнулся.

- Назар! - крикнул за дверь.

Тотчас явился Касьян.

- Приведи-ка Варфоломея. Где он там?

- Они там с Прокшичем мастерят чегой-то.

- Вот приведи.

Мина спросил:

- Стефана-то дашь мне? Парень в летах уж и на коне добре сидит, пора бы. Да и в младшую дружину княжью…

- С князем у нас уговор об нём. Но с тобой отпущу на время, потом заберу, а то ему тут уж блазнится всякое…

- Знамо дело. Думаю, в сей час и отправлюсь сам-шестый, до Ростова недалече; а надо б ещё, мню, в Поречье наведаться дотемна… ханский сродничек как-никак.

Кирилл дёрнул бровью:

- К Игнатью? А что, пожалуй, туда стоит, ему тут, старому, тоже есть что терять… Хорошо удумал; он меж князьями серёдку держит, и люди свои в Орде. Прощупать не мешало бы…

- Только и делаем, что прячемся да грызёмся, мечемся баранами пугаными, а под нами как и нет ничего, ни земли, ни себя не чуем, не ведаем, что творим-то… От Руси одни ошмётки таятся, воистину, не нашлося, видать, у нас ни единого праведника, коли Бог нас отдал в руки их! Кто они такие, татарва эта, будь они кляты? Кто им силу дал?

- И мы, и они - все под Богом.

Мина вдруг стал вплотную:

- Страшно мне за людей, боярин, как помыслю-то. И за них тоже, сколь они ещё рвать нас будут? И всё им спускает, всё им вничто, собакам!

- На всё Его воля.

- А где Он? С ними? С ними Ему и бысть не можно! А с нами Его, почитай, какой уж век нету. Всё на крови, боярин, кровью одной живём!..

Касьян привёл Варфоломея. Отец подтянул его за рукав поближе.

- Скажи-ка, что кушал ныне? - спросил его.

- Хлеб ел и квасу.

- А прошлый день?

- Молоко, кашу тыквенну.

- Так. А пироги с визигой, а оладьи, кисель?.. было второго дня?

- Было. А пирога не ел.

- Пирога ты не ел. - отец отряхнул стружку с рубахи его. - Ты, говорят, у нас звериный язык ведаешь. По-кошачьи умеешь молвить?

- Нет.

- А по-телячьи?

Варфоломей посмотрел на отца:

- Нет.

- И по-гусячьи нет?

Покрутил головой.

Отец приобнял его:

- Ну, иди. Где там Стефан с Петром?

- Петяне маманя наказала дома быть, она его стричь буд