Попечитель

Елена Петровна Драгунова родилась в городе Уфе в семье инженеров-строителей. С 17 лет работала фармацевтом Онкологического центра имени Н.Н. Блохина. Работала во Всесоюзном научно-исследовательском институте экономики минерального сырья и геологических работ в издательском отделе в должности инженера.
С 1995 года занималась предпринимательской деятельностью. Начиная с 2012 года, занимается научно-исследовательской работой по истории освоения и развития Дальнего Востока. Мать четверых детей.
Живет в Москве.
Публикуется впервые.

Русский человек всегда отличался удивительным свойством: куда бы он ни приехал — везде обретал свою малую родину. Так было и при освоении диких земель Дальнего Востока, когда в середине XIX века прибывшие со всех краев России переселенцы нашли в густых таежных лесах обитающих издавна туземцев: рассыпанные по долинам рек старые китайские фанзы[1] с проживающими в них манзами[2], разрушившиеся от времени курильни и молельни да остатки крепостных сооружений ушедших в глубь истории городов. За недолгие 30 лет крестьяне, при поддержке правительства, приукрасили Приморский край новыми городами и селами, внесли в устаревший восточный мир многонациональные традиции и культуру.

Много препятствий ожидало крестьян на новой земле. Поднять целину в первое время особенно трудно, да и сил на все не хватало. Самые удобные для землевладения территории занимали селения из китайских фанз. Их пашни были тщательно обработаны и ухожены, чем привлекали переселенцев. Вот и прибегали крестьяне к различным способам освобождения земли от китайцев: строили свои дома вплотную к селениям жителей Поднебесной или писали прошения на имя генерал-губернатора с просьбой выяснить законность проживания «желтых» на территории Приморского края. Очень часто крестьяне добивались успеха. Китайцы освобождали свои территории и уходили в глубь тайги.

Так, при основании селения Шкотова вблизи Владивостока трое крестьян в сопровождении капитана Н.Я. Шкота и купца Семенова, прекрасно владеющего китайским языком, отправились в долину реки Цемухе для переговоров с проживающими там манзами. Китайцы показали разнообразные культуры, которые они выращивали на своих полях, и крестьяне сделали свой выбор. Договорившись с манзами, они поселились в одной из пустующих фанз на зиму и занялись заготовкой леса. К началу марта 1865 года на правом берегу реки Цемухе уже стояли три готовых дома, а в конце марта в них заселились первые семьи.

Главная необходимость при основании села — это церковь. Без нее жизнь на чужбине была невыносимой. Даже сами крестьяне говорили, что «в деревнях, где есть церкви, бабы меньше тоскуют и плачут, а бабий плач — это тоска по Родине, длящаяся несколько лет и расстраивающая жизнь новосела, является главной, если не единственной причиной обратных выселений из Уссурийского края...»[3]. Лучшее место на территории села отводили под храм, строили его за свой счет, сами оплачивали и священника. Иногда удавалось получить материальную поддержку от Синода.

Второй по важности была школа. В 1889 году по инициативе иеромонаха Тихона крестьяне Шкотова приняли решение открыть школу, но основали ее только в 1891 году параллельно с немногими школами Приморского края, которые получили название «полицейские школы», так как находились под надзором полицейских приставов. Со временем школа перешла под управление земства — назначением учителя и наблюдением за развитием и жизнью школы занимались земские власти. Для школы построили общественный дом, снабдили учебными пособиями и всем необходимым. Частично школу снабжал Епархиальный учебный совет, частично переселенческое управление, а земскими деньгами оплачивали 500 рублей в год содержание учителя.

Из-за отсутствия в Приморье учительских семинарий невозможно было найти преподавателей, и если находились образованные люди, они надолго не задерживались, даже несмотря на то, что на Дальнем Востоке сельские общества платили преподавателям намного больше, чем в Центральной России. Образованные учителя быстро находили другую, более оплачиваемую работу и оставляли школы. Вот и пришлось шкотовскому сельскому сходу вызвать педагога из Иркутской учительской семинарии. Женщину брать не хотели, так как на Дальнем Востоке их не хватало и они быстро выходили замуж. От замужества их не останавливало даже требование сельского схода полной выплаты затраченных на проезд денег. Как правило, «проездные» охотно оплачивал жених. Сельский сход хотя и возмещал убытки, но терял педагога, и дети оставались без учебы.

Как только приехал из Иркутска учитель, в арендуемом помещении собрались все дети от 8 до 15 лет и начались занятия.

Курс сельской школы дети прошли за два года, и на следующий поток могли поступать только дети, достигшие школьного возраста. Но ребят такого возраста оказалось немного, и платить учителю за обучение маленького класса сельскому обществу было не под силу. Тогда учителя уволили и решили пригласить только через четыре года, когда учеников прибавится, а пока сельский сход решил собрать нужную сумму для следующей оплаты. Выработанное в Шкотове периодическое преподавание прижилось в других приморских селах. Небольшие села брали одного учителя на три селения, и он переходил из одной деревни в другую, по очереди через два года, обучив в каждом селе всех детей школьного возраста.

Здесь нужно несколько слов сказать об отличительной особенности крестьян этого селения. Шкотовцы — признанные пионеры Дальневосточного края. Они быстро поняли, что одним земледелием сыт не будешь, и освоили различные промыслы: лесорубный, звероловный, извоз и т.д. Благодаря предпринимательской жилке сельчан Шкотово стало одним из самых благоустроенных и богатых сел края. Дома в нем стояли просторные, крытые железом, изредка тесом, внутри были чистота и порядок: выбеленные стены, деревянные чистые полы, на окнах цветы и красивые занавески, на обеденных столах начищенные самовары. Внутренний двор чисто прибран, для скотины построены хлева, а для птиц специальные птичники.

Пища здесь вкусная, особенно пышный, пахучий белый хлеб. Очень часто убитого на охоте зверя оставляли для собственных нужд, а не отвозили в город на продажу, отчего на столе почти каждый день присутствовало мясо. В большие праздники почти все село стряпало вкусные булки — из крупчатой муки, с ягодной начинкой, а на торжества подавали особые пироги. Здесь очень любили лепить китайские пельмени.

Шкотовцы отличались от других сельских жителей своей одеждой. Они не носили лаптей или рубах из домашнего холста, но обычной будничной одеждой им служили ситцевая рубаха, плисовые шаровары, пиджаки, а обувью — хромовые сапоги. В осенне-весенние сезоны пиджаки были из желтого грубого сукна на вате, а в сильные холода овчинные черные шубы. В праздники надевали драповые или трековые пальто. Часто можно было встретить крестьян в добротных суконных пиджаках со свисающими цепочками от карманных часов. Молодежь красовалась в сорочках со шнурком, в брюках навыпуск и в резиновых калошах.

К кабаку отношение было отрицательное. Многие жители даже покупку водки в кабаке считали позором. «Кабак был в Шкотове только на вынос», — указывалось в газете «Владивосток».

Будучи религиозными, шкотовцы не праздновали языческих праздников вроде Иван Купала, но особо чтили православные праздники и соблюдали посты.

За два года до строительства школы в селе был построен новый храм Тихвинской иконы Божьей Матери, и сразу же крестьяне отстроили большой дом священнику, а к дому надворные постройки и усадьбы. Затем в Шкотове выстроили общественный хлебозапасной магазин.

И так получилось, что в благополучном селении школа оказалась в бедственном положении. Удивительно, что находившаяся под надзором полицейской управы, местному приставу она была не по нраву. Духовное ведомство, благодаря записям в отчетах шкотовского священника и благочинного, считало школу церковно-приходской, а земская власть принимала школу за сельскую и считала ее земской. Такое положение привело ее к плачевному состоянию. Как говорится, у семи нянек дитя без глазу.

Даже визит в школу военного губернатора ничего не решил. Он отметил нужду в учебниках, чернилах, бумаге, перьях и прочих учебных принадлежностях, но помощи так и не последовало. В длительном ожидании школа дошла до последней капли чернил и до последнего листа бумаги, но ни ручек, ни учебников все не было. Тогда о печальном положении дел сообщили начальнику Южно-Уссурийского округа — и опять безрезультатно. Пришлось покупать учебники на деньги крестьян.

По непонятным причинам после роспуска учеников на летние каникулы школу превращали в конюшню. До самой осени в ней стояли несколько лошадей. Грязная, загаженная лошадьми, она, естественно, не была готова принять детей в новом учебном году. Тогда собирался сельский сход и брались за ремонт. Даже в начале октября занятия проходили под стук молотков, среди строительной пыли и грязи. Но верхом всех бед стала история, красочно описанная в газете «Владивосток» (№ 21 за 1899 год). «Некоторые из наших сельчан, — пишет корреспондент, — проходившие несколько дней тому назад вблизи нашей школы, были поражены выстрелами из ружья, раздавшимися внутри. Оказалось, что там целая орава разбушевавшихся в пьяном виде местных грамотеев: два писаря, псаломщик да учитель. Последнему все что-то представлялось, и он пугал своих товарищей холостыми зарядами из ружья, а те спросонок вскакивали и прятались кто под кровать, кто под печь...» Открытый недавно рядом со школой кабак так пагубно влиял на учителя, что стрельба продолжалась с периодичностью почти месяц. А значит, в том году больше месяца не было учебы. Наконец учеба с грехом пополам началась, и учитель пытался наверстать потерянное время. В конце учебного года «запойный» учитель был уволен, и на следующий сезон пригласили учительницу с надеждой, что учебный процесс наконец-то наладится. Так и вышло — новый учебный год был благополучным, детей отпустили на летние каникулы, но среди крестьян начались распри и интриги, из-за чего учительница осенью уехала, а на ее место опять вернулся учитель-«стрелок». Этой же осенью возникло разбирательство между священником и земской властью о принадлежности школы: духовному ведомству или министерству просвещения. Наконец 15 ноября 1896 года на сельском сходе селения Шкотова школа была признана сельской и причислена к Министерству народного просвещения[4].

Все эти беды в хронологическом порядке были изложены в статье «Бедствующая школа», опубликованной в № 42 газеты «Владивосток» за 1898 год: «...само здание, бывший старый казенный барак, уже полусгнило, покривилось, со старым дырявым потолком, скверным полом, со сгнившими рамами. Зимою дует из-под полу, дует в окошки. Единственные двери этого барака обращены на север, почти без всякой защиты, отчего зимою при отпирании дверей в школу врывается наружная буря. Здание стоит в буквальном смысле на водяных ключах, отчего бывает вечная сырость в школе. Кругом школы нет и 5 кв. саженей чистой ровной площадки, где бы дети во время рекреации могли поиграть и порезвиться. С двух сторон — вплоть кустарники, с третьей — ручей, а с четвертой каменья, дрова и крестьянские постройки. Самый класс настолько тесен, что на каждого учащегося в минувшем году едва приходилось до 6 куб. аршина воздуха, а в нынешнем году и этого не придется, так как учеников будет гораздо больше. Если принять во внимание отопление железною печью, то, конечно, в таком классе учить и учиться является просто истязанием...»

Благодаря этой вопиющей статье крик о помощи был услышан, и начался сбор денег на строительство новой школы. «Мы спешим заявить, что уже поступило от неизвестного — два рубля, от типографии Н.В. Ремезова — 5 стоп бумаги, и редакция поручила Н.Ивину составить список всего необходимого для школы, по которому и будет все заготовлено и выслано...»[5]

Видимо, иногда нужно достичь дна, чтобы, оттолкнувшись от него, подняться наверх. Тяга к знаниям и стремление вывести своих детей на высокий образовательный уровень подвигли жителей Шкотова на строительство двухэтажного кирпичного здания для четырехклассного вышеначального училища.

Новую школу строили всем селом, под руководством старосты и волостного старшины Василия Васильевича Пашкеева, приложившего много усилий для сбора средств на такое грандиозное сооружение. Сельский сход смог собрать только 11 тысяч рублей, обложив сбором владельца спиртоперегонного завода и четырех кабаков односельчанина Базякина. Весь доход от одного из кабаков направлялся на строительство. Остальные деньги Василий Васильевич изыскивал где мог, и в итоге школьное здание обошлось в 50 тысяч рублей.

Василию Васильевичу Пашкееву нужно уделить особое внимание как яркому представителю переселенцев, прибывших на Дальний Восток. Он был внуком польского повстанца Андрея Пашкевича, сосланного в Сибирь после восстания 1830 года. В Иркутске Пашкевичи поддерживали тесную связь со ссыльными поляками, благодаря чему их многочисленная семья под руководством князя Михаила Волконского в 1855 году на берегах Нижнего Амура основала села Богородское, Михайловское и Ново-Михайловское.

Родился Василий Васильевич 3 апреля 1865 года в селении Ново-Михайловском, в просторном светлом доме с окнами, выходящими на бескрайний Амур. Был он поздним ребенком, любимым младшим сыном, и потому унаследовал имя отца. Крестили Василия 6 апреля в храме Архангела Михаила, построенном его отцом и дядьями на самом высоком холме села с великолепным видом на окрестности. Дьяконом в церкви служил муж его сестры-восприемницы Евдокии — Василий Васильев Сизов, а крестивший священник, Александр Петров Литвинцев, стал крестным отцом новорожденного. Свое первое путешествие Василий Васильевич совершил 15 августа 1865 года на судне «Гиляк» из Николаевска во Владивосток в возрасте четырех месяцев, таким образом приобщившись к переселенческой доле родителей.

Вырос Василий Васильевич в большой сплоченной семье. Глава семьи, Василий Андреевич Пашкеев, переселившись с Нижнего Амура в Приморье, стал одним из основателей селения Шкотова и в 1865 году, «отыскав пригодную для хлебопашества землю в местности между речками Майхою и Чемухою, впадающими в Уссурийский залив, первым там обзавелся крестьянским домохозяйством и стал разводить хлебопашество и скотоводство...»1 В 1875 году он был удостоен звания купца 2-й гильдии. Старший брат Василия Васильевича Иаков стал первым старостой села. Сестра Агафья вышла замуж за губернского секретаря Феодора Никифоровича Ливина и жила во Владивостоке, в доме известного купца-мецената Карла Георгиевича Гольденштедта, немца по происхождению. В 1884 году Ф.Н. Ливин получил назначение на должность смотрителя Александровской тюрьмы на Сахалине (затем Дербинской, Рыковской, Александровской, Мало-Тымовской, снова Рыковской и Корсаковской тюрем) и служил там до 1893 года. Агафья Васильевна с четырьмя детьми оставалась жить в доме Карла Георгиевича. Жизнь на Сахалине, или, как тогда его называли, «Мертвом острове», среди каторжан с малыми детьми была неприемлема. В том же 1884 году Карл Георгиевич Гольденштедт написал прошение на имя императора Александра III о разрешении на брак с Агафьей Ливиной и усыновлении детей. В конце XIX века добиться развода было сложно, но, видимо, наведенные о Ливине справки стали причиной согласия императора на брак. При всех талантах Федор Никифорович отличался особой жестокостью. Очень хорошо Ф.Н. Ливина описал в своей книге «Сахалин» А.П. Чехов — как «человека даровитого, с серьезным опытом, с инициативой», но имевшего «сильное пристрастие к розге». О жестокости Ливина писали Миролюбов (Ювачев), В.М. Дорошевич, Б.О. Пилсудский и др. В мае 1894 года Б.Пилсудский писал Л.Штернбергу: «Чеховскую статью («Остров Сахалин» в «Русской мысли». — А.Д.) читали мы, но мне она кажется слабее прежних. В особенности мне не нравится характеристика Ливина, слишком мягкая, неполная и поэтому неверная. О подлостях Ливина ни слова, и вся жестокость приписана увлечению розгами».

В 1901 году Федор Никифорович Ливин напечатал в «Тюремном вестнике» оправдательную отповедь «Записки сахалинского чиновника», в которой выразил Чехову свое несогласие и описал все трудности, сопровождающие должность тюремного смотрителя. Умер Ф.Н. Ливин в 1907 году на родине, в Полтавской губернии.

Семья Карла Георгиевича и Агафьи стала знаменитой благодаря их фермерскому хозяйству Новогеоргиевское на полуострове Де-Фриз, долгое время снабжавшему Владивосток молочными продуктами. Со временем оно стало дачным пристанищем для многих передовых людей Дальнего Востока. «Природа тех мест удивляла разнообразием. Здесь были и морские берега, и буйные леса, и холмы, и заливные луга, а также парк площадью в четыре десятины, его украшали венец дубов, пруд, покрытый лотосами...» Новогеоргиевское было «маленьким раем в сердцах его обитателей» (Элеонора Прэй. Письма).

Другая сестра Василия Васильевича — Александра долгое время проживала в доме Гольденштедта, помогая Агафье ухаживать за детьми. 27 октября 1885 года она вышла замуж за купца 2-й гильдии Карла Эрнеста Каппенберга. Венчались во владивостокской Успенской церкви, поручителями на свадьбе были близкие друзья семьи: Карл Георгиевич Гольденштедт, германский подданный купец Адольф Васильевич Даттан, нерчинский мещанин Александр Наделяев и благовещенский мещанин Александр Попов.

В 1882 году Василий Васильевич сочетался браком с Феодорой Андреевной Гамаюновой, женщиной добрейшей души, родившей ему 11 детей. Венчались во владивостокской церкви Успения Божьей Матери. Василию исполнилось 18, а Феодоре 16 лет. Поручителем по невесте был один из основателей Общества изучения Амурского края во Владивостоке, член распорядительного комитета ОИАК подпоручик князь Лев Александрович Крапоткин.

Семья Василия и Феодоры Пашкеевых была на редкость гостеприимной и общительной. В доме была большая библиотека, а чтение книг было одним из любимых занятий. Стены украшали живописные картины, ежедневно звучали рояль и скрипка. Дети занимались живописью и музыкой, собирали коллекции бабочек и минеральных пород. Пашкеевы поддерживали связь со многими передовыми людьми Дальнего Востока, и это служило стимулом для образовательного роста их детей. На глазах Василия Васильевича развивалось производство Гольденштедтов, открывались магазины друзей-меценатов по всему Приморскому краю. В 1887 году старшая сестра Агафья с Карлом Георгиевичем и сыном Павлом уехали на 10 лет в город Дерпт, где Павел полностью овладел немецким языком, затем, окончив реальное 1-е училище в Петербурге, поступил на англо-китайское отделение Восточного института во Владивостоке по 1-му разряду и был оставлен при институте на два года для приготовления к профессорскому званию. Старший племянник Василия Васильевича Владимир Гольденштедт (Ливин) стал одним из лучших архитекторов Владивостока, а позже и Шанхая. Яркие судьбы близких родственников не могли не оказать влияния на жизнь Василия Васильевича. Он активно занимался предпринимательской деятельностью и к началу XX века владел табачной фабрикой, маслобойней, кирпичной водяной мельницей, кирпичным заводом и лесобиржей с подведенной к ней узкоколейкой. В 1899 году Василий Васильевич, Михаил Яковлевич и Карл Георгиевич принимали активное участие в Амурско-Приморской сельскохозяйственной и промышленной выставке в Хабаровске. Все трое были награждены: Василий Васильевич — бронзовой медалью Министерства земледелия и государственных имуществ за мукосеялку собственной разработки, Михаил Яковлевич — бронзовой медалью того же министерства за американский овес, эльзасскую пшеницу и кукурузу, Карл Георгиевич Гольденштедт — за группу мясо-молочного скота ольденбургской породы, распространение которой признано желательным, награжден большой серебряной медалью Министерства земледелия и государственных имуществ, за отличное качество огородных овощей — малой серебряной медалью императорского русского общества акклиматизации животных и растений, за коллекцию овсов: шатиловского, пробштейнского, датского, канадского, виктории и породистых лошадей, исполинскую ярицу и испытание пригодности их для Южно-Уссурийского края и за кормовые корнеплоды он получил большую серебряную медаль Министерства земледелия и государственных имуществ.

Но главной особенностью характера Василия Васильевича Пашкеева была склонность к общественной деятельности. Его постоянно избирали и в опекунский совет, и в совет по воспитанию осиротевших детей, то церковным старостой, то волостным судьей, то школьным попечителем. В 1908 году его избрали шкотовским сельским старостой, а в 1910 году — цемухинским волостным старшиной. За время старшинства Василия Васильевича село Шкотово посетил знаменитый экономист А.Кауфман, который позже в «Путевых заметках» описал чаепитие на даче волостного старшины:

«— У нас здесь, ваше благородие, хорошо жить, — рассказывает волостной старшина за стаканом чаю. — Мы ведь уж без мала сорок лет в крае живем... Хорошо здесь: земля — первый сорт, город близко, заработки всякие есть, по торговой части тоже хорошо.

— У вас, — спрашивает Кауфман, — землею-то народ, пожалуй, мало-то и занимается? Пашни небось все испольныя?

— Нет, не все. Тоже и сами пашем, сколько кому по силе. Вот, скажем, я сам. У меня всей пашни семьдесят десятин; ну, двадцать сам с работниками управляю, а полсотни отдаю корейцам исполу.

— А свои пашни как пашете: по-ихнему или по-российски?

— Нет, по-российски.

— Что же, лучше по-российски?

— Как можно, по-ихнему куда лучше, а только руки не доходят, дорого обойдется: ведь они все лето с пашни не сходят, — вы только разочтите, сколько это выйдет! Прежде вот начальство не дозволяло им землю сдавать, а теперь ничего, не воспрещают — поняли, видно, что так лучше; которые из господ землю покупили — отставные чиновники, купцы — тоже этак же стали делать, потому что от китайца всегда больше доходу получишь, нежели от своего хозяйства».

Позже А.Кауфман описал дальневосточного крестьянина: «...этот “сибирский янки”, “материалист до мозга костей”, которого мало волнуют “проклятые вопросы”, занимающие российского крестьянина, смелее его, в нем нет “ни раболепства, ни страха перед кокардой; он знает себе цену; знает свои права и при случае умеет отстоять их. Суровая природа научила его надеяться только на самого себя, выработала находчивость и самоуверенность”...»

Но сколько бы ни зарабатывал денег Василий Васильевич, он не получал от этого полного удовлетворения, потому что благосостояние не может быть конечной целью. Оно может быть лишь средством к достижению более высоких и важных задач, таких, как хорошее образование детей и внуков, развитие и применение талантов в области искусства, науки, торговли или предпринимательства. В начале ХХ века на Дальнем Востоке открывались высшие учебные заведения, в них преподавали лучшие преподаватели и профессора Москвы и Санкт-Петербурга. Дальневосточные институты давали возможность своим воспитанникам выйти на международный уровень. Во многих вузах, кроме основных предметов, изучали по четыре иностранных языка, два из которых были японский и китайский. Обучаться в училищах и институтах могли не только дети дворянского сословия или дети духовенства, но и крестьяне, способные внести в казну определенные пожертвования. Но обычным сельским детям без предварительной подготовки в начальной школе поступить в вузы было невозможно.

Одержимый идеей образования, Василий Васильевич не побоялся взять на себя ответственность за строительство грандиозного школьного здания в Шкотове и довел дело до конца, что дало возможность следующим поколениям на протяжении десятилетий получать образование. Он понимал, что будущее за детьми и от того, каким будет его фундамент, зависит то, как сложится не только их дальнейшая жизнь, но и жизнь Приморского края. Направив все силы на строительство школы, Василий Васильевич оставил без внимания канцелярию и в связи с большой нагрузкой не проследил за работой писаря Красикова, который допустил грубые ошибки с цифрами. Халатность писаря привела к крупной недостаче, отвечать за которую пришлось ответственному за строительство Василию Васильевичу. Не ожидая такого поворота судьбы, он написал обращение к генерал-губернатору Приморского края Гондатти с просьбой помочь разобраться в случившемся и в своем обращении подробно изложил свою жизнь и рассказал о том, как неразрывно связана жизнь его семьи с жизнью села:

«...Милостивый Государь, покорнейше прошу Вас ознакомиться с нашим положением и проявить понимание и сочувствие к судьбе нашей многострадальной семьи.

В 1864 году наше семейство прибыло в Приморскую область с Нижнего Амура, куда нас доставили Вторым сплавом в 1855 году на баржах под руководством Михаила Волконского для освоения целинных земель. Но в связи с климатическими условиями и частыми затоплениями паханных земель, разливом реки Амур и с перенесением порта из Николаевска во Владивосток мы были вынуждены в 1864 году прибыть в Приморье первыми переселенцами под руководством командира судна “Гиляк” Шкота.

Много трудностей и бед довелось нам пережить на новом месте.

Не зная местных обычаев, мы не понимали, откуда нужно ожидать опасность. Тайга была переполнена диким зверем. Уссурийские тигры появлялись не только в селах, но и в самом Владивостоке. Но самые страшные беды исходили от разбойников-хунхузов[6]. Ежегодно тысячи китайцев переселялись из Поднебесной в Приморье в надежде найти работу, а в случае неудачи занимались разбоем и грабежом. Обкуренные опиумом, с поддельными паспортами, голодные манзы и хунхузы совершали разбойничьи нападения в дальних селах, где не было воинской охраны и жители не были защищены.

В 1868 году наше село подверглось жестокому нападению озлобленных хунхузов. В апреле 1868 года более 500 китайцев прибыли на остров Аскольд для работы на золотом прииске, но в связи с запретом китайскому населению работать на русских приисках они были выдворены войсками с острова. Разъяренные манзы высадились возле нашей деревни Шкотово и двинулись по направлению к Никольскому, уничтожая все на своем пути, сжигая до основания села, грабя дома и убивая людей. Пощады не было никому.

К счастью, многие из крестьян нашего села в это время находились на земельных работах на противоположной стороне реки Цемухе и, услышав приближающиеся к селению толпы разъяренных манз, успели скрыться в тайге. Но некоторые члены нашего семейства были зверски убиты, а село полностью сожжено и разграблено. Оставшись без домов, скотины и средств к существованию, мужественно перенеся все бедствия, нами не было оставлено свое новое место переселения. Несмотря на то что почти все крестьяне перебрались в город Владивосток, наша семья стояла у основания Шкотовской слободы в память командира “Гиляка”, на коем нас перевезли с Амура с командиром Шкот.

25 марта 1880 года игуменом Платоном в Шкотово была заложена маленькая церковь в честь Тихвинской Божьей Матери — для иноческого скита, — где я был выбран в первую должность церковного старосты. Игумен Платон намеревался открыть первую заштатную пустынь на Дальнем Востоке, и посему церковь походила на монашеский скит с отдельно стоящими келиями.

В 1883 году 15 июня Шкотово, старое название Цемухе, посетил Преосвященный Мартиниан (Муратовский) епископ Камчатский. Вместе с владыкой прибыли: протодиакон, четверо певчих и келейник и, кроме того, ректор семинарии. Владыка проделал нелегкий путь. Пристав на лодке “Нерпа” к берегу довольно далеко от Шкотово, им пришлось пройти пешком по горам, тундрам и болотам около семи верст. До Шкотово добрались поздно вечером, и в 10 часов ночи в церкви было совершено всенощное бдение Тихвинской иконе Божьей Матери, а утром 16 июня епископ отслужил литургию. После службы преосвященный Мартиниан посетил келии игумена и сельское училище. Приняв как должно владыку, оказав ему честь по достоинству, мы выделили удобные телеги, на коих он был доставлен без проблем к морской лодке “Нерпа” для дальнейшего своего путешествия. А вскоре благодаря ходатайству владыки были выделены деньги для построения новой, просторной церкви. В 1886 году церковь была переименована в приходскую, и в ней по сей день совершаются богослужения и требы.

Милостивый Государь, хочу добавить, что, еще не окончив срок службы, на меня было возложено опекунство над малолетними сиротами преждевременно умершего крестьянина Ильи Георгиевича Арзамазова, прибывшего в 70-х годах из селения Арзамазовка в Фудин, а в 1876 году в Шкотово, где его постигла трагическая смерть. Он утонул, оставив сиротами детей.

В должности опекуна я пробыл около 20 лет, до полного возраста всех четырех сирот, поставив всех полными хозяевами. Каждый из них получил отдельный дом с прилагающимся хозяйством. С начала основания села нами был установлен порядок — оказание помощи каждой нуждающейся семье. Раз в неделю крестьяне собираются на сход и обговаривают нужды вдов и малоимущих, распределяя между собой помощь по хозяйству. Не оставляем мы без попечения и сирот, принимая их как своих родных детей в семьи.

По открытии в селении Шкотово Цемухинского волостного правления я был выбран в волостные судьи, в коей должности пробыл два трехлетия, и в то же время состоял школьным попечителем. Прослужив 12 лет попечителем, в свою службу построив два деревянных школьных здания и третье кирпичное двухэтажное в триста рублей за сажень, стоимостью в 50 000 рублей. На эту постройку шкотовским сельским обществом было ассигновано всего лишь 11 000 рублей, которой суммы было далеко не достаточно. Но чтобы изыскать недостающую сумму денег, я для этой цели был выбран в должность сельского старосты. Получив все полномочия от общества и при неусыпном труде, не считаясь с затратами своих средств, я привлек много пожертвований, усилив сельский доход, чем достиг своей цели, в одно лето выстроив такое ценное здание без задолжания и без расходов со стороны казны. За этот труд был выбран моим обществом почетным блюстителем этого училища, прослужив таким образом более 15 лет в попечительстве, доведя школьное дело до должной высоты. Последняя моя инициатива: об открытии в селении Шкотово четырехклассного городского училища.

К моему несчастью, в 1910 году на меня пал выбор Цемухинского волостного старшины. Несмотря на все мои просьбы об отмене меня от этой должности, я был утвержден. Как я с ведением волостной канцелярии был мало знаком и к тому же при приезде в село Шкотово войсковых частей исполнял всю полицейскую службу, был членом войсковой строительной комиссии строящегося в Шкотово Романовского гарнизона, заведовал сплавными реками Майхэ и Цемухэ и, кроме того, нес свою прямую обязанность как волостной заседатель, а по болезни жены, Феодосии Андреевны, все время проживал дома, волостной писарь Красиков, назначенный господином крестьянским начальником Гинсом, чувствуя под собой твердую почву, постоянно был пьян и запустил канцелярию до невозможного. Несмотря на мое заявление о негодности писаря Красикова, господин крестьянский начальник постоянно умалчивал и лишь 30 сентября 1911 года г-н Гинс, приехав для ревизий Цемухинского волостного правления, ревизию поручал волостному писарю Сучанской волости Марчуку, а сам имел поездку в город Владивосток. Марчук, как сотоварищ Красикова, все дело вырешил при выпивке и закуске и, насчитав на меня недочету 5800 рублей, присовокупил много на меня обвинений и ложных указаний. Г-н же Гинс, возвратясь из города Владивостока, не проверив лично всю ревизию и не сделав дознания, подписал все акты, которые в прочтении дали подписать мне...

Сумма денег, которые являлись недочетом, мною полностью внесена и не была умысленно растрачена, а лишь, по неправильности ведения денежных книг, писарем Красиковым запутана, а часть расхищена. При учете много обнаружено подлогов, и по поддельным документам писарь Красиков получал деньги, о чем составлены протоколы, которые представлены г-ну крестьянскому начальнику для привлечения Красикова к судебной ответственности, но г-н крестьянский начальник даже не нашел нужным сделать дознание, чем бы мог выяснить все неправильности.

После ревизии г-н крестьянский начальник немедля предал меня суду. Наказания этого, как полагаю, для г-на крестьянского начальника оказалось недостаточно и, несмотря на то, что я продал все свое имущество стоимостью 20 тысяч рублей всего за 5000 рублей и все деньги недостачи пополнил, оставшись при семи малолетних детях без всяких средств к жизни <...> но господин крестьянский начальник пожелал предать меня административному наказанию об окончательном удалении от должности волостного старшины, дело передал на разбор Южно-Уссурийского съезда крестьянских начальников, который в свою очередь... окончательно удалил меня от должности волостного старшины.

Имея надежды к своему оправданию пред судом, хочу уведомить Вас, Милостивый Государь, что преждевременное удаление меня от должности и лишение будущих выборов является для меня моральным.

Как я в свою очередь со дня своего совершеннолетия, имея 48 лет от роду, все время относился с усердием к службе, служил на благо устройства населения, имею много похвальных отзывов по службе, что показывает полученная мною награда — серебряная медаль “За усердие”. Пробыв два трехлетия волостным судьей, 15 лет опекуном над малолетними сиротами, один срок сельского старосты, один срок церковным старостой, строителем большого каменного двухклассного училища, где мною изыскано средств на постройку этого училища стоимостью до 50 000 руб. За эту заслугу я был выбран почетным блюстителем, в коей должности нахожусь уже второй срок. Кроме того, всегда был выборным во всех съездах и участвовал от волости в выборах члена Государственной думы. Ввиду ошибочного постановления Съезда крестьянских начальников прошу Областной съезд крестьянского присутствия отменить решение Съезда крестьянских начальников и согласно Общему положению по статье № 1066 уголовного судопроизводства оставить меня лишь под судебным преследованием, так как по этому делу проводится следствие.

1912 года 10 августа.

Василий Васильевич Пашкеев.

Надписано поверх прошения:

В доклад: Оставить без последствия. 8 декабря 1912 года. Н.Гондатти2.

В начале ХХ века на Дальнем Востоке был учрежден институт крестьянских начальников. Они следили за местными крестьянами, проводили ревизии волостных и сельских судов и правлений. Их жалованье было скудным, поэтому они надолго не задерживались и зачастую относились к своим обязанностям не только халатно, но и злоупотребляли служебным положением. На господина Гинса и его писаря Красикова уже было заведено уголовное дело под названием «Дело о наложении дисциплинарного взыскания на крестьянского начальника Сучанского участка Гинса, 1911–1912 годов»3. Завел судебное дело на Гинса племянник Василия Васильевича — Михаил Яковлевич Пашкеев. Касалось оно покупки Михаилом в 1909 году у старосты села Ново-Московского 500 десятин леса в течение 5 лет за 3000 рублей.

Для того чтобы понять механизм покупки леса, нужно немного углубиться в историю Приморья начала ХХ века. После Русско-японской войны количество переселенцев на Дальнем Востоке увеличилось. В основном это были слабые в хозяйственном отношении земледельцы, которые, получив в надел участки земли, покрытые густой тайгой, не могли самостоятельно их очистить и приготовить к распашке. Стоимость такой работы в то время в Приморской области была от 80 до 140 рублей с десятины. Таких денег у переселенцев не было, и тогда они начинали искать покупателей на лес. Как правило, ими становились лесопромышленники, которые оплачивали надлежащий к корчеванию и продаже лес, из этих денег высчитывали стоимость работы и в течение 5 лет очищали землю. Не теряя даром время, лесопромышленники отправляли материал на экспорт за границу, предварительно получив аванс. За продажу леса селения Ново-Московского Михаил Пашкеев получил 10 тысяч аванса, а всего леса было продано на 1,5 млн рублей.

Понятно, что господин крестьянский начальник Гинс не мог спокойно наблюдать, как под самым носом зарабатывают капиталы.

Продав свое имущество в Шкотове племяннику, Михаилу Пашкееву, вместе с кирпичным заводом, мукомольной мельницей и лесобиржей всего за 5000 рублей4, Василий Васильевич сделал его восприемником в предпринимательском деле. Михаил оправдал доверие и со временем стал крупным лесопромышленником Дальнего Востока. Сделка продажи имущества была полуфиктивной. Очень важной в столь тяжелый момент оказывается родственная взаимовыручка. В семье Пашкеевых связь родства была крепкой и надежной, благодаря чему все оставались у дел. Каждый мог рассчитывать на помощь близких. К сожалению, не во всех семьях помогали друг другу. Часто крестьяне вкладывали много сил и не получали результата, потому что не находилось рядом близких людей, готовых их поддержать. Одним из таких примеров был крестьянин Шкотова И.А. Пятышин, дальний родственник Василия Васильевича, судьбу которого подробно описал в книге «По Уссурийскому краю» В.К. Арсеньев:

«...Обремененный большой семьей, этот удивительный труженик вечно находился в работе, вечно о чем-нибудь хлопотал. Сперва Пятышин открыл в посту Ольги торговлю, но, будучи по характеру добрым и доверчивым человеком, раздал в кредит весь свой товар и разорился. Потом он занялся рыболовством, но вода унесла у него невода. Тогда он стал добывать морскую капусту, но рабочие-китайцы, забрав вперед задатки, разбежались. После этого он взялся за лесное дело — наводнение унесло у него весь лес. Пятышин собрал все свои остатки и начал строить кирпичный завод, но кирпич не нашел сбыта, ломку мрамора постигла та же участь; не пошло в ход также и выжигание извести. Последнее дело, которым неудачно занимался Пятышин, — это подрядная постройка домов и разбивка улиц в посту Ольги. Другой на его месте давно бы опустил руки и впал в отчаяние, но он не упал духом и вновь занялся рыбной ловлей. Ни на кого он не жаловался, винил только судьбу и продолжал с нею бороться. Много неимущих переселенцев находило заработок у Пятышина, много личного труда и денежных средств он вложил в устроение поста Ольги. К сожалению, в свое время он ниоткуда не получал поддержки, бросил все, перекочевал на реку Нельму, где и умер»[7].

И таких тружеников было немало. Удивляет упорство русских людей.

С 1912 года Василий Васильевич занимался заготовкой деловой древесины, был подрядчиком на строительных работах, участвовал в строительстве Романовского (позже Шкотовского) гарнизона, поставляя поручи собственного производства. Благодаря его ходатайствам перед комитетом общества попечения в 1911 году в школу привезли «Волшебный фонарь» с ацетиленовым прибором и картинками. Это был красивый деревянный ящик с объективом и керосиновой лампой внутри. Он предназначался для показа слайдов в специально предназначенной темной комнате. Слайдами были обрамленные в картонные рамки пластины из стекла с нанесенными на них изображениями. Они изготавливались вручную и имели разные формы: квадратные, круглые или прямоугольные. Интересен список слайдов, заказанных комитетом общества попечения: «Унижение на земле Господа нашего Иисуса Христа» (8 шт.) с брошюрой священника Анатовича, «Завоевание Сибири» (8 шт.) с брошюрой Суворина, «О Суворове» с брошюрой Рождественского (20 шт.), «Жизнь Божьей Матери» с брошюрой Соколова (10 шт.), «Басни Крылова» (12 шт.), «Жизнь в Африке» (12 шт.), «В полярных странах» (12 шт.), «Золушка» (6 шт.), «Боксеры-негры» (4 шт.), «Новые ландшафты (12 шт.), «Дон Кихот» (12 шт.), «Храбрый портняжка» (12 шт.), «Портрет Государя Императора» (1 шт.), «Портрет Государыни Императрицы» (1 шт.), «Царство бабочек» (24 шт.), «Солдаты разных армий» (40 шт.). Кроме картин, к «Волшебному фонарю» прилагались портреты государя императора и императрицы в рамах.

Время показало, что Василий Васильевич был прав. Его дети и внуки, так же как и дети большинства односельчан, по окончании четырехклассного шкотовского училища поступили в высшие учебные заведения Владивостока. Внучатые племянники Гавриил и Василий окончили Владивостокское коммерческое училище и в начале Первой мировой войны поступили в Иркутское военное училище, внучка Фелицата по окончании «Коричневой» гимназии Владивостока поступила в Дальневосточный университет на специальность экономист-японист. Старший сын Василия Васильевича Иона долгое время преподавал в шкотовском училище, а с 1914 года служил инженером-строителем дорожных сооружений и принимал активное участие в строительстве Владивостокской крепости. В это время возводили третью (главную) линию обороны, в том числе дороги, мосты и туннели. Иона Васильевич преподавал военную инженерию нижним чинам, проходившим специальное обучение для строительства крепостных сооружений. В 1916 году Иона Васильевич служил в 4-м Владивостокском артиллерийском полку и был канцелярским служителем отдела земельных улучшений Министерства земледелия.

Последние годы жизни Василий Васильевич жил на Миссионерской улице во Владивостоке и ухаживал за мамой, Татианой Ионовной, до ее последнего дня. Гражданская война принесла с собой много потерь: 31 апреля 1920 года его младший 17-летний сын Георгий погиб в бою при перестрелке с большевиками. Другой сын, 19-летний юнкер инструкторской школы острова Русский, погиб в ноябре 1919 года во время Гайдовского восстания во Владивостоке. Внучатый племянник Василий Пашкеев был застрелен большевиками во время боя под Веприном. Сын Леонид в 1927 году был включен в список призывников шкотовского района 1906 года как морально разложившихся и политически неблагонадежных «как сын кулака, церковного старосты, волостного старшины». Его обвинили в доносе японцам о строительстве тоннеля имени Сталина во Владивостоке. В 1932 году репрессирован и расстрелян. Посмертно реабилитирован.

Мальчики, опора и надежда рода, получившие блестящее образование, но так и не успевшие обзавестись семьями и родить потомков, в 17–25 лет стали жертвами Гражданской войны, положившей конец великому Российскому государству. Они тщетно пытались защитить мир, с таким трудом построенный их дедами и прадедами.

Многие из Пашкеевых пострадали или погибли во время репрессий. Вскоре после лишения избирательных прав старший сын Василия Васильевича Иона простудился на охоте и умер от скоротечной чахотки, оставив вдову и троих малых детей: Евгения, Иулия и Фелицату. Супруга Ионы Васильевича, первая красавица Владивостока Мария Владимировна Пономарева, по материнской линии выходила из знаменитого купеческого рода Жариковых, меценатов и благотворителей Дальнего Востока. После смерти мужа она вторично вышла замуж — за бухгалтера железнодорожной станции Океанской Евгения Моисеевича Кравца и родила от него двоих детей. Сыновей Ионы Василий Васильевич забрал к себе на полное обеспечение. Но судьба мальчиков сложилась трагично.

Старший Евгений в 1928 году Постановлением окрисполкома был лишен избирательных прав как сын кулака-эксплуататора. Жил в Иркутске и по ложному доносу в 1937 году был сослан на Колыму, в поселок Ягодный (Хабаровский край, г. Магадан). В письме от 27 июня 1945 года он писал матери:

«...Я сейчас работаю в отделе главного механика СГПУ (Северное горнопромышленное управление) инженером по ремонту горного и обогатительного оборудования. Оклад — 1800, получаю на руки 1031 рубль, питание обходится около 500–600 рублей, курево 200–300, остальное — на прочие потребности. Сопоставляя различные соображения, пришел к выводу, что реальная возможность на выезд появится в 1947 году, на 1946-й рассчитывать трудно, а на 1945-й — невозможно. А сыт я этим краем по горло. Морозы зимой сумасшедшие, а зима почти 10 месяцев. Сейчас июнь, а у нас в отделе пар изо рта идет — вот тебе и лето. Но с питанием не особенно важно...»

Второе, и последнее письмо было написано 18 августа 1945 года, в нем были четыре фотографии. Вероятно, вскоре его не стало.

Юлий Пашкеев 12 февраля 1929 года на заседании культурно-социальной секции Шкотовского райисполкома был исключен из Шкотовской девятилетней школы как элемент, относящийся к кулацкому и зажиточному классу. В 1932 году уехал на Украину, в поселок Юзовка. В своих письмах матери он писал: «Понимаете, какая странная вещь — меня звали Юзей (в детстве вместо «Юля» он говорил «Юзя». — А.Д.), а сейчас я оказался в Юзовке». Проходил срочную службу в 1932–1935 годах, призван Сталинским РВК 16 июля 1941 года в распоряжение 297-й стрелковой дивизии младшим лейтенантом. Пропал без вести в 1941 году. Был женат на Н.М. N, которая проживала в г. Сталино, в студенческом городке, Дом профессуры (№ 2, кв. 6).

Фелицата (дома звали Люсей) окончила «Коричневую» гимназию города Владивостока и Государственный дальневосточный университет (восточный факультет со специальностью экономист-японист). Для поступления в университет она получила справку из Шкотова о том, что с 1911 года там не проживает, находится на иждивении матери и со своим дедом, Пашкеевым Василием Васильевичем, причисленным по социальному положению к кулацкой прослойке, связи не имеет.

Фелицата вышла замуж за Краморова Анатолия и родила от него троих детей. Умерла она в 1942 году от туберкулеза, после насильственной эвакуации, в старом, заброшенном сарае, на земляном полу, оставив двух сыновей.

В годы репрессий Василий Васильевич подвергся жесткому давлению со стороны НКВД. Как бывший хуторянин-помещик, он был раскулачен в 1931 году протоколом РИКА от № 1 от 9 января 1931 года «за применение наемной силы в количестве до 50 человек ежегодно» и «за сдачу земли в аренду на кабальных условиях до 25 га и сдачу четырех домов в аренду».

Преследовали всех членов его семьи, о чем свидетельствуют архивные документы. Такая же участь постигла процветавшее некогда Новогеоргиевское имение Гольденштедтов. После революции и Гражданской войны их хозяйство пришло в упадок, заросло бурьяном и в 1927 году перестало существовать.

К сожалению, последнее место жительства Василия Васильевича неизвестно, так же как и место его захоронения. Говорят, что в Юзове, куда переехал жить его внук Юлий, у Василия Васильевича жили родственники и была своя угольная шахта. Но вряд ли после потери детей и внуков он мог продолжать заниматься предпринимательством.

Как память о Василии Васильевиче и о прекрасном времени становления русских сел на Дальнем Востоке — сохранившаяся до наших дней школа. Стоит она на холме, открытая всем ветрам, без окон и дверей, заселенная птицами, с разрисованными шкотовскими подростками пока еще крепкими краснокирпичными стенами, и ждет своего хозяина в надежде на новую жизнь. Многое повидала она на своем веку, много известных педагогов преподавали в ней, и много талантливых и выдающихся людей вышли из ее стен. И так больно видеть, как брошенная на произвол и предоставленная распоряжению времени школа умирает на глазах у тысячи жителей и администрации поселка, а вместе с ней уходит в прошлое история наших славных предков, положивших лучшие годы жизни на освоение новых земель.


Архивные документы НКВД

(ГАПК Ф. 114, оп. 1, д. 25, л. 131–132)

«Гастроном № 12». Спецсектор. 13 февраля 1935 года № 3-15.

Срочно. Секретно. В Шкотовский райисполком.

Спецсектор Владивостокской областной конторы «Гастроном» просит сообщить о проживающем в с. Шкотово Пашкееве — его социальное, имущественное положение, лишали ли избирательных прав, где находятся дети.

Имеются сведения у партгруппы ВКП(б), что сестра или дочь Пашкеева замужем за зам. Директора Владивостокского отделения «Гастроном» Мориным (второй муж одной из трех его сестер) С.Ф. Имеет связь, часто проживает во Владивостоке, на квартире у Морина — Пушкинская, д. 91, кв. 1.

Сообщите наш адрес: Владивосток, Ленинская, 12, «Гастроном». Спецкор Полянский.

«Гастроном» № 12 на Ваш в № 3-15 от 13.02 — 1935 г. Секретно.

Пашкеев Василий Васильевич, житель селения Шкотово, бывший хуторянин-помещик. Раскулачен в 1931 году протоколом РИКА от № 1 от 9 января 1931 года за применение наемной силы в количестве до 50 человек ежегодно. За сдачу земли в аренду на кабальных условиях до 25 га и сдачу четырех домов в аренду. Индивидуально был обложен в сумме 4004 рубля.

По наведенным справкам гражданин Морин является свояком Пашкееву, то есть Его сестра замужем за Мориным С.Ф.

Председатель райисполкома Палыгин.

2-й секретарь Буздык.


Примечания

1 РГИА ДВ. Ф. 1, оп. 5, д. 461, л. 254–255.

2 РГИА ДВ. Ф. 702, оп. 1, д. 782, л. 595–597, об. 599–601.

3 РГИА ДВ, 2-1-3744.

4 ДОКУМЕНТ

Город Владивосток. Тысяча девятьсот одиннадцатого года наября девятого дня. Я нижеподписавшийся крестьянин селения Шкотово Василий Васильевич Пашкеев выдал этот акт крестьянину Михайлу Яковлевичу Пашкееву в том, что предал ему собственно мне принадлежащее все имущество движемое находящиеся в селе Шкотове Цемухинской волости и заключающийся в нижеследующем: два деревянных дома со службами размером тридцать квадратных сажень, один деревянный амбар с подвалом размером десять на четырнадцать аршин, один каретник из плах девять на восемнадцать аршин, две тесовые конюшни 24 кв. сажень, один сарай из досок 9´18 аршин, одна кирпичная мукомольня мельница 20 кв. сажень со всеми машинами, один сарай лесопильного завода, один строгательный станок, три обрезных станка, 70 сажень дековильки /рельс/ одно жилое помещение для рабочих размером 7´27 аршин, 8 штук лошадей, 9 штук коров, 5 штук свиней и все движемое имущество поименованное в особой описи и находящийся в селе Шкотове на общественной земле за сумму пять тысяч рублей, которые мною уже получены сполна. Покупатель М.Я. Пашкеев должен сам войти в соглашение с обществом крестьян с. Шкотова относительно пользования участком земли.

Крестьянин Василий Васильевич Пашкеев.

ОПИСЬ инвентаря принадлежащего к проданному Имуществу в особом списке:

Михаилу Яковлевичу Пашкееву 9 ноября 1911 года.

 1. Кузница со всеми инструментами — 1.

 2. Экипажей четырехколесных — 1.

 3. Экипажей двухколесных — 2.

 4. Телег рабочих не доделанных — 9.

 5. Санок выездных — 3.

 6. Сбруй для лошадей — 8.

 7. Кадушек деревянных — 8.

 8. Машин жатвенных — 1.

 9. Сох — 3.

10. Борон — 2.

ДОМАШНЯЯ ОБСТАНОВКА

 1. Комодов ореховых — 2.

 2. Шкафов белого ореха — 2.

 3. Стол письменный — 1.

 4. Столов разных — 3.

 5. Ореховых больших — 2.

 6. Зеркал больших — 2.

 7. Скрипка — 1.

 8. Стульев венских — 6.

 9. Диван — 2.

10. Картина в рамах больших — 5.

11. Шкафов кухонных — 2.

12. Буфет кедрового дерева — 1.

13. Часы стенные — 1.

14. Машин швейных — 2.

15. Фонарь «Люкс» — 1.

16. Веялка для зерна — 1.

К 1896 году Василий Васильевич Пашкеев имел 50 десятин собственной земли, 5,5 десятин земли под распашками из общественных наделов, 0,5 под усадьбой и огородом, одну заимку, две жилых постройки и одну нежилую, 10 рабочих лошадей и 3 нерабочих, 2 рогатого рабочего скота и 4 нерабочего, 4 овцы и 5 свиней. К 1900 году у него было в собственности участок в 106 десятин, утвержденный губернатором Приморской области. И дом во Владивостоке.

 

[1] Фанза — тип традиционного жилища, распространенный в Китае, Корее и на Дальнем Востоке России у коренных народов.

[2] Манзы — китайское население Уссурийского края во второй половине XIX — начале XX века. Понятие «манза» в первую очередь означало оседлых китайцев, постоянно проживавших в крае на момент его присоединения к России, а в широком смысле — всех уссурийских китайцев, включая сезонных отходников из соседней Маньчжурии и трудовых мигрантов, прибывавших морским путем из Шаньдуна.

[3] Риттих А.А. Переселенческое и крестьянское дело в Южно-Уссурийском крае: Отчет по командировке чиновника особых поручений Переселенческого управления. СПб.: Тип. М-ва внутр. дел, 1899. С. 73.

[4] Газета «Владивосток». 1898. № 50. С. 8.

[5] Газета «Владивосток». 1898. № 43.

[6] Хунхузы — члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во второй половине XIX — первой половине ХХ века. В широком смысле — любой преступник, промышляющий разбоем. На территории России под хунхузами подразумевались исключительно этнические китайцы, составлявшие абсолютное большинство членов хунхузских бандитских группировок. Впрочем, их жертвами даже на российской территории было также в основном мирное китайское и маньчжурское население.

[7] Арсеньев В.К. По Уссурийскому краю. М.: Правда, 1983. С. 93.







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0