Весенний лес

Александр Владимирович Орлов родился в 1975 году в Москве. Поэт, прозаик, историк, критик. Окончил Московское медицинское училище № 1 имени И.П. Павлова, Литературный институт имени А.М. Горького и Московский институт открытого образования.
Работает учителем истории, обществознания и права в столичной школе.
Автор пяти стихотворных книг: «Московский кочевник» (2012), «Белоснежная пряжа» (2014), «Время вербы» (2015), «Разнозимье» (2017), «Епифань» (2018), сборника малой прозы «Кравотынь» (2015) и книги для дополнительного чтения по истории Отечества «Креститель Руси» (2015).
Публиковался в широком круге изданий: «Бийский вестник», «День и ночь», «Дети Ра», «Дон», «Дружба народов», «Зинзивер», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Литературная учеба», «Наш современник», «Подъем», «Сибирь», «Сибирские огни», «Южное сияние», «Юность» и др.
Лауреат Всероссийских конкурсов имени А.П. Платонова (2011), имени Ф.Н. Глинки (2012), имени С.С. Бехтеева (2014), имени Н.С. Лескова (2019), Международного форума славянской литературы «Золотой Витязь» (2017), обладатель специального приза ИС РПЦ «Дорога к храму» (2017). Лауреат XIII открытого конкурса изданий «Просвещение через книгу» ИС РПЦ (2018).
Живет в Москве.


* * *

Федору Николаевичу Глинке

Мощны, дремучи, непрерывны,
Господствуют вокруг леса.
Ветра им складывают гимны,
В них слезы прячут небеса.

Луна и солнце в карауле
При столкновении эпох
Туманы сонные раздули,
Храня все то, что создал Бог.

И мрак просторами низвергнут,
И над неравенством чащоб
Кружит апостол воли — беркут,
Знаток славянских древних троп.

И дух Смоленщины пасхален,
И время в просеки вросло,
И в просвещенности прогалин
Взмолился холод на тепло.


* * *

        Александру Трифоновичу Твардовскому

Я без вести не пропадал под Ржевом,
Не замерзал в мончаловских лесах,
Не побывал на правом и на левом,
Омытых кровью волжских берегах.

И не курил в окопах самокрутки,
Не пил из фляги перед боем спирт,
Не отпускал мне Вася Теркин шутки,
Но смерти мне знаком холодный флирт.

И жизнь моя не сказка, не халява.
Кто скажет мне, что я себя берёг?
Нас всех с годами встретит переправа,
Я для нее давно не новичок.

И в миг, когда начнется перевозка
И лестницей вдруг станут облака,
Меня поманит из-за солнца тезка,
Признавший в моем сердце земляка.


* * *

              Николаю Ивановичу Рыленкову

От московской незваной гордыни
Становлюсь я нередко свиреп
И спешу на тот берег Смядыни,
Где заколот был юноша Глеб,

Где молитве, как старенькой няне,
Каждый пришлый подвластен вовек,
Где защиту находят смоляне
В теплоте страстотерпца опек,

Где в года мировых пятилеток,
Неподвластный безбожным властям,
Проезжал мой расстрелянный предок
По дорогам из кочек и ям,

Где округа извечно смолиста,
Где все жили во имя труда,
Где встречали с войны гармониста
Божий крест и победы звезда.


* * *
Мне продали щекастые смолянки,
Стоящие под проливным дождем,
Ржаные, еще теплые буханки —
И хмурый вечер показался днем.

Они как две изюмовые сдобы,
И каждая глазами так прижмет,
Что кажутся родней мне хлеборобы
И чудится мне сватом тестовод.

Я видел, как работают все живо —
Поют, смеются, рассуждают вслух,
В их душах — поспевающая нива,
Прародина плетенок и краюх.

Они еще доленинской закваски,
И прячут их помазанные лбы
Пословицы, поверья, песни, сказки,
Коленопреклоненные мольбы.


Дорогобуж

        Александру Сергеевичу Орлову
        и Сергею Васильевичу Серкову


Со дна июньских теплых луж
Тянуло медом, льном и кожей,
И вечер, вежливый прохожий,
Нас пригласил в Дорогобуж,

Где дождь, задумчив и покоен,
Кропил торговые ряды,
И большегрузные следы,
И дух усопших маслобоен,

Полки канатной конопли
И залежи пластичной глины,
Мещанских домиков руины
И плинфы кривичей в пыли,

И колченогих стариков
У перекошенной ограды,
Их опаленные награды
За Ржев, Смоленск и Могилев.

Дождь лил, слоняясь по дворам,
Передохнул в тиши сарая,
Кусты и грядки освежая,
Ушел к блестящим куполам,

Где жизнь доверчива, мудра,
Щедра, смиренна и упряма,
Сокрыта от Москвы и гама,
Где дремлет солнце возле храма
Петра и Павла,
Павла и Петра.


Гагарин

Вчера я был проездом в Гжатске.
Что мне тебе, друг, рассказать?
Меня там встретили по-братски
Дома, погода, люди, Гжать.

Там помнят все о космонавте,
О горе, немцах, о войне.
Там жизнь как жизнь, меня отправьте
Туда еще раз в летнем сне.

Мне будет день людской подарен,
И в полдень встанут все часы.
И солнце сам Юрий Гагарин
Улыбкой скроет от грозы.

И, уезжая, напоследок
Я со слезой стопарь махну,
И водки вкус так будет едок,
Как взгляд ушедших на войну.


Висельник

                                        Василию Михайловичу Серкову

То время было горько-вязкое,
Дома от взглядов скрыла ночь.
Он шел с оглядкой в Новоспасское:
Хотел увидеть сына, дочь...

За ним леса, поля ржаные,
Деревни край и в ряд снопы.
Придет он скоро к Евдокии —
Вот изгородь, вот край избы.

Ее он сам воздвиг когда-то,
Вот первое окно с резьбой.
Убрал он руку с автомата —
Вот-вот он встретится с женой.

Но не судьба, и как-то быстро
Произошел его захват:
Соседа взгляд, крик бургомистра,
Десятки вермахта солдат.

Наутро к месту подлой казни
Он шел по сродников земле
И горделиво, без боязни
Взглянул на солнышко в петле.

Повешен был он в Новоспасском
Под русский плач, тюрингский смех.
А с неба дождик бил по каскам,
Как будто мстил один за всех.


* * *
Не жил я в эпоху носильных коммун,
В курганах не взрыл артефакта,
Но слышал, как сладко поет гамаюн
В чащобах Смоленского тракта.

И, в пенье дремотном красив и блажен,
Явился мне край вечной смоли,
Где люди не терпят плаксивых измен
И лечат в молитвах мозоли,

Где с детства мой дед выходил на покос,
Отца ждал у графского сада
И первой щетиной в отряде оброс,
Смывая кровь немцев с приклада.

Откуда ушел он, ничто не забыв,
Ушел навсегда поневоле,
Скрывая на сердце щемящий нарыв
С подсушенным привкусом соли.


Каноница

Время неслышно в неведомость тронется,
Жизни земной неизвестен нам срок.
Ты убрала свои пряди в платок.
Что тебе снится, родная каноница?
Где твой избранник израненный слёг?

Видишь ли ты неприглядные яви?
Слышишь, как вой орудийный затих?
Где же погиб твой веселый жених?
В поле под Рославлем или в Варшаве?
Кто в той атаке остался в живых?

Долгие годы жила ты в затворе,
Кто-то, как раньше, окликнет: «Сестра!»
Ты, как на фронте, спокойна, быстра,
Только не выплакать девичье горе,
Не воскресить рядового Петра.

Всех подступавших мольбами жалея,
Вечно ты ликом была весела.
Множество бед ты в себя вобрала.
Как ты любила всех, мать Пелагея,
Ты — словно Бога земная хвала.

Как же мила ты, слепая солдатка!
Ты приходящих молитвенный тыл.
Вечер пасхальный кресты осенил,
И среди всех монастырских могил
Мне у твоей одиноко и сладко.


Студенец

Не плачь, курносая голуба,
Не стоит слез твоих ведро,
И я с улыбкой водолюба
Верну пропавшее добро.

Оно лежит на дне колодца,
Помилуй, Федор Стратилат,
На глубину мне лезть придется,
Подземный мир холодноват.

Читай, молельщица, прокимен,
Я ухожу в студеный свод,
Пусть будет он гостеприимен,
Ведро без грубости вернет.

Колодец выложен по-русски:
Надежен, гладок и дощат,
И от испуга в скользком спуске
Молитвы скрыли перемат.

Во тьме воды менялись лица,
Я слышал крики, имена,
И думал я, что будут сниться
Мне раскулачка и война.


Беспалый

Раскинулась за домом нежно радуга,
И мы расселись важно на крыльце,
И дверь была закрыта туго-натуго,
Ушла хозяйка, позабыла о жильце.

От «козьей ножки», полной самосада,
Газетная распространялась вонь.
Болтал вязьмич смешно, замысловато
О том, как не использовал он бронь,

О том, как посреди крестов и свастик
Дымящихся Зееловых высот
Кончины ожидал десятиклассник
В тот самый важный сорок пятый год.

Он говорил, что Божий он избранник,
Что баловень он, как ты ни крути,
Что починил на днях сапог и краник,
А я смотрел на две его культи.


Окруженец

Весенний лес был полон соловьями,
Взвивался к солнцу звучный перелив,
А он сказал: «Под нашими ногами
Лежат друзья, а я остался жив.

Мы пили воду из дорожной лужи,
Мы яблочную доедали прель,
Но знали, что бывает и похуже,
И хуже стало после двух недель.

Мы обошли угрюмую пустошку,
И с голодухи нас прельстила вонь,
И мы копали сгнившую картошку,
И пулеметный в спины лил огонь,

И в поле я лежал между телами,
И мягок был под Вязьмой чернозем,
И небо омывало нас дождями,
И я простился с пленным октябрем».

Мне не лежалось на лежанкe —
Мешал все треск горящих дров,
И тьме, как старой прихожанке,
Я рассказать был сны готов.

Но я молчал, хоть был не робок,
Вбирая телом жар печной,
И мне казалось, что подтопок
Тепло беседует с избой.

И пахло лесом, дымом, полем,
Рожденьем, жизнью, нищетой,
Коротким счастьем, долгим горем,
Второй и первой мировой.

На языке горчила жжёнка,
Катился пот слегка по лбу,
И видел я в себе ребенка,
Чьи сны возносятся в трубу.


* * *
Смоленщина, я внук артиллериста
И не застал немецкий артобстрел,
Но помню, говорили: смерть когтиста.
И от обиды я тогда взревел.

Взревел я оттого, что было стыдно,
Что не упасть в заснеженный окоп,
Что жизнь моя сыта, не инвалидна
И ранит сердце пустомелей трёп.

И пусть я не замковый, не наводчик,
Но есть друзья, и это мой расчет,
Который никогда не подведет
В кольце интриг, кредитов и рассрочек.

Смотрю назад, и выглядит холмисто
Дорога предков за моим плечом,
И надо мной, под облачным крестом,
Не солнце, а лицо евангелиста.


* * *
Помню, учили меня быть надежным и смелым.
Все изменилось с тех пор, но иду я к тебе,
Роща, где дед закопал навсегда парабеллум,
Где ждал связного не раз на медвежьей тропе.

Кажется мне, я иду по курганному полю,
Звезды угрюмо склонились к расстрельному рву,
Сон ты никак не обманешь, он рвется на волю,
Я его власть только с первым лучом оборву.

Снова под утро тревожат скупые просветы,
Наши свиданья с родней обреченно редки.
Грозным Смоленском в стальное подымье одеты
Мельница, сад и наш дом в изголовье реки.


Диво

«Помоги мне, внучек, помоги же!» —
Восклицала бабка у ларька.
Шаг, другой — я становился ближе,
Мы стояли в первомайской жиже,
Вот меня взяла ее рука.

Платьице старинное в горошек
И послевоенный макинтош.
Говорит: «Ну, может быть, возьмешь
Хоть одну из четырех матрешек?
Мой товар намоленный хорош!»

Плечи макинтоша все в помёте,
С образом угодницы платок.
Говорит: «Родименький внучок,
Господин, товарищ, ну, возьмете?» —
Поправляя Божий образок.

«Ты не думай, я не побирушка!
Отнесись с доверием к вещам,
Посмотри — и убедишься сам,
Это ведь счастливая игрушка,
Я тебе задешево продам.

Дед мой хоть без ног, но еще ловок,
Правда, выпивает и охрип.
У него из самых мягких лип
Сушатся десятки заготовок,
Только третий день замучил грипп.

Мастерит он множество фигурок,
Мне бы прикупить ему гуашь.
Вот отправил и сказал: “Продашь!”
Раздавил протезами окурок,
Он же офицер, а не торгаш.

Да ругнет, бывает, меня матом
И сидит, нахмурившись, один;
Вспоминает Вязьму и Берлин —
Мы же повстречались в сорок пятом,
В день его небесных именин.

На себе тогда его тащила,
Был тяжел израненный мужик.
Я не помню отрешенный крик —
Все звала святого Михаила, —
Вот и выжил милый фронтовик.

Года два за ним носила утку,
Он ходить тогда еще не мог.
Знаешь, дорогой ты мой внучок,
Жизнь сыграла с нами злую шутку.
Сколько я молилась — знает Бог».

Словно нимб, вокруг летали мошки
Над ее покрытой головой.
Я был между миром и войной.
А в портфеле нежные матрешки
О любви шептались фронтовой.
 







Сообщение (*):

Комментарии 1 - 0 из 0